– Ну-ну, не обижайся. Смотри сегодня новости по первому. Я твой должник. Проси, требуй, что хочешь.

– Так уж и всё… Ну да ладно. Есть один человек. Бывший мент. Его поперли за расследование блатного дела. Сейчас он скрывается. Если бы вы его вытащили и смогли надежно укрыть… Деньгами он обеспечен. И у него тоже есть некоторая компра.

– Давай телефон. Как его величать? Кстати, на кого сослаться?

– Я ему позвоню и предупрежу. Звать его…, - запнулся Максим, вспоминая имя- отчество Холеры.
– Григорий Григорьевич Холеровский.

– Ладно, загадочный юноша. Думаю, сделаем.

– Какие-то странные у тебя разговоры, - прокомментировал отец услышанное.

– Это у тебя странные разговоры - вспылил подросток.
– Все это очень странно. И вы странная - кинул он Светлане. Нашлась "сладкая парочка". А ты… про маму уже забыл? У вас дочка такая быть могла, как эта!
– Воспоминание о матери очень больно укололо сердце мальчишки, и он рванулся из музея. "Сладкая парочка" его не остановила, да и не пыталась.

Максим вновь остановился в каком-то небольшом уютном парке. В каменных берегах как-то спокойно, тихо текла почему-то зеленая вода, в ней рассекали дикие утки, на земле и в деревьях мелькали рыжие пройдохи - белки. Тихое шуршание листвы, свежий воздух, неспешность обстановки, читающие пенсионеры, всё это умиротворяло и юноша стал успокаиваться. Потом вновь вспомнил мать. Что помнилось? Нежные мягкие руки. Конечно, тепло. Тепло любви и нежности. Тепло заботы. Радость. Он вдруг отчетливо вспомнил, как впервые пошел. Вот сидел, ползал, а потом взял и пошел. И как ходил от отца к матери, а она, радостно улыбаясь, протягивала к нему руки. А потом вспомнилось, как горячо целовала она его тогда… в последний раз, страшно иссохшая, не похожая на себя, через силу улыбаясь и сдерживая слезы. А он… это сколько ему было? Пять? Четыре… Пятый. А он от жалости ревел, своих слез не скрывая. И несчастная, скорбная улыбка уже мертвой, когда его подвели прощаться уже там, на кладбище. Он ведь уже тогда… Да, точно, уже тогда мог чувствовать. И как в случае со Светкой, он уже тогда, малым чувствовал тоску уходящей души матери. Мама, мама. Отец тогда счернел от горя. И столько лет… столько лет… И вот теперь. Седина в бороду! И эта сучка! Лезет! Нашла себе завидного женишка!
– вновь стал ожесточаться Макс.

– Да, - рявкнул он в мобильник на вновь некстати ворвавшийся звонок.

– Я уже собралась и уезжаю. Прощай, - раздался Ларискин голос.

– Скатертью дорога!
– под настроение отрезал Максим. Девушка прервала связь.

– Все вы такие!
– неопределенно констатировал юноша и набрал номер Холеры. После короткого разговора - предупреждения о звонке журналистки, Максим некоторое время развлекался тем, что натравливал белок на мирно пасшихся здесь же серых ворон. Было уморительно смотреть, как рыжие зверюшки, выставляя пушистыми мачтами хвосты, идут на абордаж. Более здоровые, всегда степенные вороны, не въезжая в причины агрессивности соседей, возмущенно каркая, спасались вприпрыжку, не улетая, однако, с излюбленных мест.

Искусственно спровоцированный и никому не нужный конфликт прервал завибрировавший сотовик.

– Да, - односложно ответил Максим, отпуская рыжее воинство восвояси.

– Это я, "просто Макс", необходимо встретится.

– Что-то случилось?
– по какому-то омертвевшему голосу догадался юноша.

– Эфира сегодня не будет. Об остальном - потом. Там - же, где и вчера вечером.

– Но мне надо готовиться… В общем, вечером я занят.

– О, малыш! Обещаю, что это не займет много времени. И будем только вдвоем. Приходи.

Вечером они сидели в знакомой Максиму кабинке-беседке Ираклиевого заведения. Но на этот раз, словно сговорившись, и Макс, и Елена Петровна были одеты буднично - оба в вечно демократических джинсовых костюмах.

– Как Вы думаете, Максим, здесь есть прослушка?

– Ну что Вы, Ираклий Самедович человек чести и никогда не позволит себе ничего столь низкого - выспренно повещал Макс, одновременно применяя уже имеющийся опыт. Он довольно быстро переключился и увидел новым зрением сразу три пульсирующие жилки, ведущие от беседки к целому электрическому узлу. Видимо, там, словно в центре паутины, сплетались сигналы от всех микрофонов всех беседок.

– Вы так верите этому кавказцу?
– присматриваясь к странному поведению юноши, поинтересовалась журналистка.

– Конечно и безусловно, подтвердил собеседник, приложив в тоже время палец к губам. Он сосредоточился на центре выявленного узла, нашел наиболее близкие соединения и не секундочку перекинул между ними мостик через изоляцию.

– Ну вот, теперь можете говорить свободно - сообщил он соседке, любуясь пульсирующим и разбрызгивающим электрические фонтанчики шаром, распухающим в центре прослушки.

– Почему теперь?

– У них там замыкание.

– У Ржавого тоже вначале замкнула… только не прослушка, а наружка, да?

– Не знаю… Рассказывайте.

– Давай сначала выпьем.

– У меня завтра дела. Надо ясную голову. Да и не люблю я… - отнекивался Максим.

– Завтра? Дела?
– "Синичка" залпом выпила здоровенный бокал виски и надкусила дежурный бутерброд с икрой.
– Я тебе открою одну тайну… Если выпьешь, - продолжила она, вновь наливая себе и подвигая рюмку юноше. По тому, как быстро она пьянела, макс начинал понимать - или она не умеет пить, или все- таки…

– Да что все таки случилось? Эфира не будет? Да черт с ним!

– Да!
– махом выпив и второй бокал, подтвердила журналистка. Эфира не будет - это я уже тебе и по телефону сказала. А теперь… Нет, ты не выпил. Так не пойдет. Ну, хоть третий, хоть на брудершафт. Поверь, информация того стоит. Давай, а?
– и она вновь наполнила свой бокал. Вздохнув, поднял рюмку и Максим.

– Ну вот и умница!
– Елена вновь выпила до дна и,дождавшись, пока Макс выпил свою рюмку, крепко его поцеловала.