— Ты так изменилась. – Разочарованно вздохнула Любовь Андреевна.

— Я много времени потратила, живя так, как хотела ты.

— Я тебя не узнаю. – Она покачала головой. – Ты словно не моя дочь, а кто-то другой. Мне так страшно…

Даша улыбнулась. Облегчение – вот, что она ощутила, распознав очередную манипуляцию, которая должна была вызвать у неё чувство вины.

— Но ничего. Ты просто запуталась. Я тебе помогу. – Мать наклонилась через стол и погладила её по плечу. – Перееду к тебе сюда, помогу с кафе. Деньги, опыт, да и совет взрослого человека в этом деле не будут лишними.

Даша не верила своим ушам. Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Ей пришлось собрать весь остаток сил, чтобы сказать ей главное:

— Нет.

— Тебе тут одной не справиться. – Словно не услышала Любовь Андреевна. – Живёшь в голых стенах, без ремонта, без мебели. Что я, совсем, что ли, бессердечная? Оставлю свою единственную дочь в таких условиях? Помогу. Со всем помогу. И квартиру обустроим, и тебя в порядок приведём, и с кафе всё организую. Беру всё на себя, чтобы ты смогла нормально закончить учёбу, не отвлекалась на всякую…

— Нет. – Повторила Даша. – Нет, мама, нет. Услышь уже, пожалуйста. Ты не будешь здесь жить. Ты не будешь руководить ремонтом или командовать в кафе. Ты не будешь диктовать мне, как жить и что делать. Максимум, где пригодится твоя помощь – в выборе цвета обивки мебели. Из двух оттенков, если вдруг буду сомневаться. И только если я сама попрошу тебя об этом.

— Даш, я же от всей души.

— Это моё условие, мама.

— Вот так родишь, ночами не спишь, кормишь, воспитываешь, вкладываешь всю себя! – Обиженно всхлипывая, соскочила со стула Любовь Андреевна. – А она потом…

— Быть родителем это тоже не только родить и вот это всё, что ты перечислила. – Уже в спину ей устало бросила Даша. – Это обнять при необходимости, поцеловать и сказать, что всё будет хорошо.

Можно было уже не продолжать. Не для кого. Мать сбежала, хлопнув дверью, и не вернётся, пока не придумает новый план по возвращению контроля над ней. Такие люди не меняются. Могут только сделать вид, да и то на время. Привыкшие так жить, манипулировать, изливать на близких свой яд, они уже вряд ли сойдут когда-то с этих рельсов.

Слушая повисшую в квартире тишину, Даша жалела только об одном. Она действительно очень любила маму. И всё ещё верила, что где-то в идеальном мире та будет искренне радоваться её успехам, хвалить, поддерживать и крепко-крепко обнимать при встрече.

Сама она будет именно такой мамой. Можно даже не сомневаться.

Посидев немного в одиночестве за столом, девушка подошла к окну. Забралась на подоконник, обняла колени и долго любовалась вечерним городом. Как ни крути, она, всё-таки, почувствовала вину за то, что огорчила мать. Нельзя отстоять свою свободу и ничего не лишиться. Всегда чем-то платишь. Всегда сомневаешься, правильно ли в итоге поступил.

Ей не хотелось быть одной в этот момент. Нужно было поделиться с кем-нибудь своей болью или, может, своим теплом. Даша решила: а что, собственно говоря, она теряет? Всего лишь девственность? Невелико богатство. Ради ночи в объятиях красивого и сильного мужчины – такая ли уж большая плата? Она ведь не собирается в него влюбляться, мечтать и строить совместные планы. Другие ведь девушки могут так – лечь к нему в постель, зная, что после ничего не будет. Вот и Даша тоже. Всё лучше, чем оставаться сегодня одной.

Она направилась в спальню Плахова, уверенная, что потом ни о чём не пожалеет. Из комнаты доносилась негромкая музыка. Даша закусила губу. Ещё можно передумать. Да к чёрту! Девушка осторожно толкнула дверь ладонью и замерла, когда та открылась.

Никита спал на своём матрасе. Голый по пояс. На животе, уткнувшись лицом в подушку. Даша впервые видела его широкую, мускулистую спину, покрытую в области затылка и ниже грубыми рубцами и тёмным обезображивающими шрамами. И у неё перехватило дыхание, а по спине поползли мурашки. Плахов мог быть груб или смешил её без остановки, но никогда он не подавал вида, что может быть уязвим, что испытывал боль.

Эти уродливые отметины на его спине рассказывали больше иных слов. Месяцы сна на животе, обработки, перевязки, большое количество обезболивающих – вот о чём они говорили. Он, не раздумывая, закрыл собой товарища, чтобы потом ни разу не пожаловаться на муки, которые пришлось переживать день за днём. В одиночку. И на страхи не восстановиться до конца и не вернуться на службу. Потерять всё. Никита просто молчал об этом при посторонних. И, наверное, только сослуживцы в душевой могли видеть эти раны и понимать цену, что он заплатил. Ведь, вряд ли, девицы на одну ночь, заметив шрамы, осознавали, глубину того, с чем пришлось соприкоснуться их обладателю.