Наконец, когда солнце стало припекать не на шутку, рухнули свей, провалились ряды их, пали по­добно шатру Биргера, и в образовавшийся пролом ри­нулась лавина — сам Александр, отрок Савва, Сбы-слав Якунович, ловчий Яков Полочанин, а впереди всех — Гаврило Олексич, который видел, как стре­мительно уносили окровавленного Биргера, и горел желанием догнать, взять в плен или добить королев­ского зятя. Кроме копья и топора, утраченных в ходе боя, все остальное вооружение оставалось при нем — пернач, шестопер, чекан, клевец, кинжал, а глав­ное — меч. И щит у Гаврилы не повредился, хотя многажды пришлось ему отразить ударов и тычков.

Плечо только слегка было подранено, тонкая струйка крови всякий раз пробегала по руке, когда он изредка опускал меч книзу. Но теперь и об этой пустячной ран­ке не помнилось, когда, весь пылая, он рубился сквозь уходящие свейские ряды, почти настигая уносимого Биргера. Он также видел худощавого и перепуганного свейского пискупа, которого тоже несли, а он продол­жал кропить святой водой и Биргера, и тех, кто его нес, а порой и до лица Гаврилы долетали капли этой, хоть и святой, а все же латинской воды, которой и да­ром не надо.

— Погодь же вы! Не спеши, эй! Дозволь тя уклюнуть! — упрашивал, почти умолял Таврило ускольза­ющих от него свеев.

И вот уже — берег Невы. По широченным мосткам Биргера понесли на шнеку.

— Уйдет, собака! — в отчаянии крикнул дру­жинник Таврило, пробиваясь к сходне. Из руки его вдруг выбили тяжелый пернач, и снова несколько капель с латинского пискупского кропила пали ему на лицо. Страшно рассвирепев, Олексич схватил что попало сбоку седла — чекан! — и швырнул его, по­пав точно в лоб ихнему пискупу! Тот так и рухнул навзничь. Тотчас перед конем Гаврилы, будто по ма­новению чьей-то руки, расступилось, и прямо на ко­не своем отчаянный дружинник махнул на широкую сходню. Славный конь его умел не только по доскам бегать, а и протанцевать мог бы на мостках. — Ум­ница, Прузик! — похвалил его Таврило, выхватывая меч из ножен. И почти успел он вскочить на борт шнеки, но свей тут заревели разом, напряглись и скинули сходню.

Все замелькало, закружилось, превратилось в брыз­ги и воду. Но ловкий Таврило Олексич удержался в сед­ле, не выпал, а вместе с конем, оставаясь в стременах, поднялся, устремился к берегу, где на него глядели с восторгом, как на своевольно вернувшегося из небы­тия смерти. И тотчас, выбравшись на берег, Таврило бросился в бой с огромнейшим рыцарем, по всему виду состоявшим в свите Биргера.

После подвигов Гаврилы сей долговязый свейский витязь с явным удовольствием хотел сразиться с ним, а Олексич во что бы то ни стало нуждался в возмездии за неудавшуюся попытку настичь Биргера, шнека с которым уже отчалила от берега, трепеща золотым знаменем с тремя лазоревыми коронами.

Искры посыпались от скрежещущих скрестив­шихся мечей, когда новгородский дружинник и свей­ский воевода схлестнулись друг с другом в смертель­ной схватке.

— Ушел, собака! — причитал Гаврило, нанося удар за ударом и отбиваясь от ответных ударов, все еще переживая бегство Биргера.

— Ап-бо! Ап-бо! Ап-бо! — громко пыхтел, сража­ясь, могучий и храбрый свей. Он уже один оставался на берегу в живых из всех своих воинов, ему ничего не стоило сложить оружие и сдаться в почетный плен, но видно было, что он готов биться до последнего. Ни­ кто не вмешивался, предоставляя возможность Гаври­ле и свею биться один на один.

— Ушел, собака! Ушел, собака! — продолжал вос­клицать русич при каждом ударе своего меча. Стой­кий и умелый ему достался поединщик, хорошо бы с таким не до смерти побиться, а только до первой сильной крови, а потом сесть и хорошенько напиться в обнимку, наораться лихих песен… Но тут была вой­на, а не игрище. — Ушел, собака! — в очередной раз выкрикнул Олексич и вдруг, сам того не ожидая, в го­ловокружительном броске перерубил противнику гор­ло под самым кадыком.

Тот в пылу боя замахнулся еще раз, хотел было на­нести удар, но вместо этого обмер, хватанул ртом по­следний глоток воздуха и мешком свалился с коня на берег, руда обиженной струей выхлестнулась из его смертельной раны.

— А ты не ушел, собака! — вымолвил Гаврило, хотя этого воина ему никак не хотелось именовать обид­ным прозвищем, но и рыдать над ним он не намеревал­ся. — Это тебе за Ратмира!

Биргер истекал кровью, болью, горем, тоскою, от­чаяньем… Весь мир его рухнул, и с каждым новым выплеском крови из ужасной раны на лице королев­ский зять чувствовал, что это сама душа его мало-по­малу источается из тела.

Еще несколько дней назад он не смел ни в малой степени подвергнуть сомнению грядущую победу над всей северной Гардарикой. Еще вчера он беспечно пи­ровал со своим огромным и, казалось, непобедимым войском. Еще сегодня утром он проснулся раньше всех и одним из первых услышал в отдалении чей-то нечеловеческий по силе свист, и что-то подсказало ему о беде, но он не мог в нее поверить. Еще совсем недав­но все казалось не только поправимым, но и вовсе не таким уж опасным, когда он выехал навстречу русам, чтобы сразиться с летящим на него плохо бронирован­ным русским рыцарем; тот и копье держал как-то не совсем умело, легко можно было его убить…