Потом он как-то вдруг понял — все, что на письме через «ять» изображается, новгородцы не через «е», ачерез «и» произносят, вот в чем дело. И таков их древ-лий обычай, от коего они не хотят отказываться. Еще они не скажут «он едет», а молвят: «ен еде»; не «его жена», а «евоная»; епискупа называют «пискупом», и епископская церковь в Детинце у них — Пискупля церковь; новгородец не бьет топором, а бьет топорам, не берет руками, а берет рукам, не кормит лошадей, а кормит лошадьми, живет не возле реки, а возле реке, а идет не к реке, а к реки, и не к нам, а нами… И много еще в языке причудливого есть, чтоб только всяк рус­ский человек в разговоре сразу ж понимал, что перед ним удалой новгородец, а никто иной.

За свои годы жизни тут Александр Ярославич хо­рошо освоил речь Великого Новгорода, и уже не быва­ло случая, чтобы он где-то что-то произнес «не по-ево-ному». А Саночка упрямится: «Не хочу речь свою ко­веркать!» По-своему и она права.

Но он со временем очень полюбил новгородцев. Многое не нравилось ему в них и прежде всего — лю­бовь к наживе, к излишнему богатству, к пирам, на которых съедалось так много, что можно было накормить целую область, а еще столько же недоедалось и портилось, уходило на корм скотине, которая и са­ма, в свою очередь, предназначена была в корм. Не лю­бил он изобилия роскошных одежд, коими щеголяли новгородки, не любил лишнего богатства и самого духа торгашеского, витавшего над этою северною столицею. Но не мог он не восторгаться боевой удалью жителей этого сильного оплота Русской жизни, их бесстрашием и укоренелым презрением ко всякому иноземцу, меч­тающему завладеть хоть каплею их немереного достоя­ния, ибо и той капли хватило бы, чтобы вооружить це­лое войско, и с тем войском покорить какой-нибудь ма­лодушный народ.

Дерзость, наглость, самохвальство — все сие дыша­ло в новогородцах, но все сие не могло и не восхищать, ибо было выслужено этим славным народом полунощ­ной Руси в боях с постоянными захватчиками, из века в век искавшими себе позорной гибели на священных берегах Псковского, Чудского и Ильменя озера, Ше-лони и Волхова, в болотистых здешних топях. Прого­нят их, намнут хвост и гриву, они какое-то время не лезут, потом забывают про позор свой и раны и вновь, глядишь, влекут свои чванливые знамена, треплют их на северном ветру, чтобы уронить в грязь или пыль да залить собственною кровью.

Прав был отец, говоря про свеев, — после разгрома Сигтуны слышно было, что не смогли они заново возро­дить свою некогда громкую столицу и не устремляли взо­ров своих на богатства Новгорода; видать, в живых еще были старики, помнившие могущество новгородцев, пришедших и разгромивших их. Зато немец являлся, и возможно ли забыть Александру, как вместе с отцом ходил он бить незваного гостя в чудских землях, как сло­малась с виду непобедимая рыцарская рать, как проло­мился лед под ними, одетыми в чересчур тяжелые доспе­хи, и они проваливались туда, в черную, словно бездон­ную, воду.

Он стоял над ледяным проломом и глядел на эту воду, в пучине которой скрылись еще недавно живые люди, будто провалились сразу в преисподнюю; и вы­глянуло солнце, и осветило, позолотило речную рябь, отразилось голубое небо на холодной поверхности, прикрывая своим отражением немецкую смерть…

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй нас. Аминь.

Он закончил молитвы, весело оглянулся и увидел отвалившегося от материнской груди сына. Тот сыто вращал полусонными глазами и явно недоумевал, как это он еще недавно был таким умным, так осознанно журчал о чем-то важном, но вот насытился, и куда-то все подевалось. Саночка блаженно разглядывала каж­дый уголок его личика, улыбаясь и млея от материн­ского счастья.

— Доброе утро, Саночка! — приветствовал ее весе­лый муж.

— И тебя с добрым утром, Леско, — тихо отозва­лась она из блаженного полузабытья.

Князь Александр Ярославич подошел к окну, рас­пахнул его настежь и полной грудью вдохнул предрас­светной летней утренней свежести. На Городище было тихо, лишь где-то далеко доносилась песня ранних жниц, идущих на поле за первым снопом, да щебетали птицы, высыпавшие всем пернатым миром на свой на-секомый завтрак, и нежный запах сохнувшего сена долетал со скошенных лугов, как верный знак уже приближающейся в недалеком будущем осени.

— И до чего же хорошо, Саночка, что у новгород­цев нет непременного обычая селить князей своих в пределах города. Как хорошо тут, на окраинах! Правда?

— Правда, Лесенько, я же сама тебе и говорила сие не единожды. Хорошо тут… О, уже спит наш Василько!.. Невозможно, до чего ж хорошо нам… Только иной раз мне думается: «А долго ли осталось таких безмятежных деньков?» Того и гляди — явятся нехри­сти али латыны проклятые и уйдет от меня Леско мой биться с ними, оставит меня одну не спать — трево­житься, жив ли езде, не убит ли! И какая мне тогда бу­дет радость от такого утра, от этих чудесных свежих запахов…

— С тобой Вася останется, соединение наше, — за­туманился, представив себе одинокую Саночку, Алек­сандр. Мысли о скором каком-либо походе и его не по­кидали. Но, в отличие от жены, он находил в них уте­шение, потому что воинский дух в нем томился и задыхался от долгого неучастия в битвах. Ему давно уже назрело совершить добрую бранную жатву, и сей тучный сноп ждал его. Хоть бы кто-нибудь пришел проверить на прочность ту крепость, что он построил вскоре после свадебной каши в месте впадения в Ше-лонь притока Дубенки.