Видев такое, сидящие на четвертой шнеке хмурые мурмане предусмотрительно сбросили сходню, не дав ни своим ни чужим взойти на корабль. А сбросив мос­тки, развернули парус, налегли на весла и устреми­лись прочь, туда, откуда приплыли.

— Ах вы иуды! — погрозил им вослед кулаком нов­городец Миша и без передышки двинулся дальше: — Фортмер, проклятые, фортмер! С добрым утром, псы блуживые! Бринген хунден, вышло вам в дышло!

Они захватили еще одну шнеку, но сидящие на ней свей проявили доблесть — подожгли собственное суд­но и продолжали сражаться в огне, некоторые из них попрыгали в реку, но человек пять остались в пламени и сгорели.

— Эх, молодцы гады! — восхитился Миша, впер­вые за все утро хорошо подумав о враге. — На том све­те помиримся!

Зато следующая шнека, по примеру мурманской, тоже убрав мостки с берега, не дав ни своим ни руси­чам пути на борт, устремилась на другой берег реки, где стояли запасные войска захватчиков.

— Ах вы берлюдники88 дьявольские! — негодовал Миша, продолжая со своей пехотою двигаться дальше по берегу Невы, от одной причаленной шнеки к дру­гой, и за все время ни единой хоть сколько-нибудь ощутимой раны не появилось на нем, так только — мелкие синяки и царапины. И далеко впереди распро­странялся уже ропот о нем, слава о его непобедимой силище бежала прежде Миши Дюжего передовым от­рядом. Аки лев, он чуткими ноздрями слышал запах этой своей славы, видел, как бледнели лица свеев,

вступающих с ним в бой.

Восемь шнек прошел он со своими пешцами, три шнеки пустив в сторону Невского озера, три были по­топлены, две сбежали.

Вдруг — словно стена встала перед Мишиной пехо­той. Окрепли ряды свеев, свирепее стали биться. Как бывает, когда копаешь землю да вдруг наткнешься на скопление камней и не можешь ни обойти, ни раско­вырять, ни раздолбить, в точности так же застряли вдруг пешцы новгородские и ладожские, мучительно стараясь не отступать ни на шаг, но все же вынуждены были и шаг, и два, и три, и пять сделать назад, ибо спе­реди сильно стало давить.

— Видать, где-то тут заводилы ихние! — догадал­ся Глеб Шестько о том, о чем уже и без него все догада­лись.

— Тем паче нам навалиться следует! — крикнул Кондрат Грозный. — А ну, братцы, не пожалеем живо­та своего Руси ради!

И еще тяжелее расшевелилась, разгорелась битва. Одним только шажком назад обозначились пешцы, и снова — вперед трудным кровавым шагом, вперед, только вперед!

— Фортмер, безбожные, фортмер! — ревел Миша, продолжая работать своим коршуном. — На том, на том свете мириться будем, никак не раньше! Брекен-крекены!.. Получите! Получите, гостюшки! Уго­щайтесь чем Бог послал!..

И еще одну шнеку захватили они — Миша Дюжий да Кондрат Грозный, да Всеволож Ворона. Хорошо ру­бились тут свей, ничего не скажешь! Ворону зацепили под ребра. Поначалу думалось — пустяк, а когда кон­чили тут рубиловку, глянули — лежит Всеволож без­дыханный. Лицо удивленное, рукой будто бы от себя кого-то отстраняет: не надо, мол, рано!.. А под ним — озеро крови.

— Рай тебе светлый, Севушко! — погоревал над ним Миша, да только некогда во время битвы горевать над павшими.

Отсюда, с еще одной захваченной шнеки, разгляде­ли, что там, за свейскими рядами, происходит. Увиде­ли, как несколько знатных рыцарей поспешно тащат на составленных в носилки копьях другого, наизнат­нейшего, истекающего кровью. Он, живой, то и дело приподнимался, утирая кровоточащее лицо. За ним несли знамя — золотое с тремя лазоревыми коронами. Спешили свей поскорей внести своего крепко раненно­го воеводу на большую шнеку.

— Никак самого Биргера али братанича его та­щат, — предположил Кондрат.

— Эх, пробиться бы к нему! — воскликнул Ми­ша. — Эх, его бы ковырнуть, бисова сына! Живо на брег!

Дружинник Таврило Олексич опередь всех пресле­довал раненого Биргера. После того как пала высокая ставка, подсеченная молодцом Саввою, дрогнули свей, но еще долго пытались переломить ход битвы. Утро совсем уже встало над окрестностями ижорского устья, полностью вошло в свои права. Быстро, как кровь из широкой раны, текло время. Благо, что на ле­вом крыле конная рать Луготинца, Юряты, Ратибора и Романа продолжала сдерживать натиск свеев со стороны большого села, именуемого по-русски Усть-Ижорою, а по местному наречию — язык сломаешь.

Гаврило на своем сером сарацинском скакуне Пру-зике старался все время быть вблизи Александра, лю­буясь доблестью князя, не уходившего с поля битвы, хотя после того, как он поставил печать свою на лице Биргера, мог бы Ярославич и в стороне побыть, побе­речь себя для вящего успеха побоища. Но Александр, не слушая советов ближних своих, оставался в гуще сражения, продолжая подвергать свою жизнь смер­тельной опасности, ибо озлобленные на него свей ал­кали отомстить за поруганную честь Биргера.

Однажды они столь решительно насели, что едва не взяли князя в плотное кольцо. Новгородский оруже­носец Александра, прославленный певец и красавец Ратмир, дважды терял под собою коней и бился пе­шим порядком. Весь израненный, он истекал кровью.

— Уйди, Ратко! Истечешь рудой, Ратмирушко! — увещевали его и сам князь, и Савва, и прочие, вклю­чая Гаврилу Олексича. Но он упрямо продолжал сра­жаться, покуда не упал, закатив глаза, бледный и с го­ловы до ног окровавленный.

Александр соскочил с коня своего и бросился к лю­бимому отроку, но Ратмиру уже полагалась не по­мощь, а почести.