— Это безумие, Торкель!

— А я всегда говорил, что надо идти сюда только нам, взяв с собой только финнов и готландцев, а всю эту датскую и норвежскую мразь не трогать.

— Что они делают теперь?

— Строятся в боевые порядки, вот что! Они хотят бить нас, Биргер. Нам надо срочно переправляться на тот берег к Улофу.

— И что? Пасть к нему в ножки? — почти проры­дал Биргер.

— Иного выхода нет, — тоже чуть не плакал Торкель.

— Нет, брат, лучше вовсе уйти отсюда и вернуться в Швецию.

— Тогда, брат, нам придется искать службу у дру­гого государя. Эрик не простит нам этого бегства.

— О Боже! Как все было хорошо еще вчера!

Он стонал, не зная, какое принять решение. Един­ственным его успехом за весь сегодняшний день можно было считать лишь победу над кровотечением. Народ­ное средство помогло, заполненная кашей из переже­ванного аскирона страшная рана перестала кровото­чить.

Неподалеку от Биргера врачи колдовали над епис­копом Томасом, который до сих пор не пришел в себя, хотя продолжал дышать и, судя по всему, не торопил­ся в свой католический рай.

Наступил полдень. На другом берегу сражение шло уже на подступах к селу, где Улоф пока успешно сдер­живал русский натиск. Понимая всю чудовищность своего положения, Биргер все больше склонялся к при­нятию самого неожиданного решения — дождаться боя с норвежцами и датчанами. Не только не препятст­вовать разгорающемуся противоборству, но и, как можно старательнее, поспособствовать ему. В таком случае можно будет впоследствии говорить так: мы хо­тели переправиться на тот берег и влиться в ряды Уло-фа, но в этот миг норвежцы под предводительством болвана Мьельнирна и датчане, руководимые ковар­ным и трусливым Кнудом Пропорциусом, совершили предательство, возможно, замысленное еще накануне похода, напали на наших и вынудили принять бой.

— К тебе еще Кнуд Пропорциус явился, — объя­вил Торкель.

— Весьма кстати, — усмехнулся Биргер, и когда Кнуд встал перед ним не менее гневный, чем норвеж­ский придурок Мьельнирн, он надменно спросил его: — Чего тебе надо, рыцарь Кнуд?

— Ответа, — не менее надменно произнес Пропорциус. — Что происходит, и какие решения готов пред­принять зять короля Эрика?

— Я как раз хотел послать к тебе Торкеля, чтобы он передал следующее: все войска финнов, норвежцев и датчан, ввиду сложившейся тяжелой обстановки, отныне полностью переходят в мое подчинение. Я тре­бую беспрекословно исполнять любые мои приказа­ния. Я буду безжалостно пресекать любые попытки кого бы то ни было не подчиняться мне. Ясно?

Лицо Кнуда налилось еще большим негодованием.

— Мне странно слышать столь повелительное и требовательное «я» от человека, проигравшего битву и находящегося в столь плачевном состоянии, — раз­дувая ноздри, произнес датчанин. — Мне необходимо вернуться к своим воинам и обсудить твои решения,

Биргер Фольконунг. Я пришлю человека с ответом.

— Нильс! — позвал Биргер коротышку Мюрландика, когда Пропорциус с важным видом удалился.

— Что угодно моему господину? — спросил тот.

— Надеюсь, ты еще хранишь мне верность? Наде­юсь, ты не забыл все благодеяния, которыми Фольконунги всегда осыпали Мюрландиков? — хитроумно начал Биргер.

— Видит Бог! — прижав руку к сердцу, ответил верный Нильс.

— В таком случае, я хочу поручить тебе важное де­ло. Ты должен отправиться к Мьельнирну и передать ему слово в слово следующее: «Биргер Фольконунг приказывает тебе и всему норвежскому воинству от­ныне беспрекословно подчиняться любым решениям, принимаемым братьями Торкелем и Биргером Фольконунгами и, в первую очередь, явиться и просить

прощения за все грубые слова, произнесенные Мьельнирном по отношению к шведскому доблестному ры­царству и самой короне Швеции». Запомнил?

— Запомнил, — побледнев, ответил рыцарь Нильс.

— Тогда ступай к Мьельнирну, — отправил его Биргер.

— Так вот ты что задумал… — пробормотал Торкель, когда Мюрландик удалился. — Что ж, возможно, это самое мудрое решение… Но и самое чудовищное.

Стали с нетерпением ожидать возвращения Нильса. Торкель занялся построением войск. Тем временем от врачей поступило сообщение, что епископ Томас пришел в сознание и явно чувствует себя лучше. Очень хорошо — пусть будет свидетелем восстания норвежцев и датчан!

Полдень заканчивался, солнце медленно трону­лось к закату. Наконец бледный и горестный явился оруженосец Нильса с ужасным известием о том, что норвежский военачальник Мьельнирн, придя в бе­шенство, собственноручно лишил жизни рыцаря Мюрландика.

Солнце было красным. Будто кровь, обильно осво­бождаемая сегодня из человеческих и конских тел, до­текла до неба, окрасив собою вечное светило. На восто­ке появились тучи, постепенно приближаясь и покры­вая небосклон серовато-белым льняным саваном. И этот погребальный покров тоже был в крови, испач­канный алыми лучами заката.