–  Что ты ко мне лезешь, чего ты пристаешь!
– начинал он кричать тонким голосом.
– Подумаешь, ударник! Сколько ни старайся, все равно полторы нормы на этих черепахах не выработаешь! Может быть, опять шестеренки переставишь?

Сейчас, когда умения у Кости прибавилось, когда он легко управлялся с двумя станками и каждый день перевыполнял норму, он все угрюмее посматривал на темную свинцовую пломбу, сковывавшую ручку для переброски ремня. Стоит только убрать ненавистную пломбу, перекинуть ремень на шкиве с одной ступеньки на другую, и патрон станет вращаться быстрее, то есть скорость резания повысится. Если к тому же маленько ускорить ход суппорта, то… Но тут припоминалась поломка станка - и крылышки опускались: нельзя! Хоть плачь, а нельзя!

Может быть, Костя думал именно о свинцовой пломбе, когда, по распоряжению Герасима Ивановича, остался вечером за колоннами подкрасить инструментальные шкафчики. Он получил в кладовой не только зеленую, но и немного ярко-желтой краски, сделал у шкафчиков желтые уголки, и получилось очень красиво.

–  Где здесь Малышев, который станок сломал?
– послышался веселый голос.

Не раз Костя встречал на заводе инженера-конструктора и рационализатора Павла Петровича Балакина, слышал от ребят, что он умный и чудной, и уважал Балакина за то, что он сконструировал транспортер-дрожалку для уборки стружки. По его мнению, Балакин был вовсе не чудной, только он был очень длинный, тонкий. Когда он разговаривал с кем-нибудь, кто был ниже его, он наклонялся и становился похож на вопросительный знак. Говорил он звонким голосом, который легко перекрывал шум машин, часто смеялся, носил зеленый блестящий ватник, а под ватником - шелковую трикотажную рубашку и цветной галстук.

Косте в нем нравилось все: и светлые волосы, зачесанные так, что получался высокий гребень, и живые желтые глаза, и немного вздернутый нос, и привычка пощелкивать длинными пальцами.

–  Я Малышев, - сказал Костя.

–  Конечно, ты! Несомненно, ты!
– обрадовался инженер.
– Миша Полянчук художественно описал мне твою наружность. У тебя одного шапка с такими длинными ушами, что на десять осликов хватит.
– Он протянул Косте пакет: - Вот посылка от Миши. Прекрасный парень этот Полянчук! Замечательно поет украинские песни… Он попросил меня поинтересоваться твоим станком. Ну-с, так что же случилось?

Засунув руки в карманы, раздвинув полы ватника, как крылья, и наклонившись над Костей, он выслушал печальный рассказ и возмутился:

–  Как ты посмел такую гадость устроить! Ты думаешь, на «гитаре» станка можно трепака играть?

–  А я хотел как лучше, - ответил Костя, который вовсе не боялся этого человека.

–  «Хотел, хотел»! Мало хотеть - надо знать и уметь!

–  Нашли Малышева?
– спросил Герасим Иванович и присел на стеллаже.

–  Поставь, Малышев, заготовку, хочу посмотреть его в работе, - сказал Балакин, закончив осмотр всего станка.

Приближались какие-то важные события. Взволнованный Костя включил станок. «Буш» принялся снимать стружку. Казалось, что сейчас он делает это особенно медленно, но инженер одобрительно похлопал по станине:

–  Молодец, старичок, старайся!… Работает он почти на пределе, не правда ли, Герасим Иванович? На этой операции ничего не выиграешь.

–  Правильно, - поддержал его Герасим Иванович.
– Так все и рассчитано.

–  А вот посмотрим, все ли… Покажи, Малышев, отделочную операцию.

Переменив резец, Костя стал отделывать «трубу».

–  Лодырь!
– сразу решил Балакин.
– Лодырь ты, господин «Буш»! На обдирке стараешься, на отделке отдыхаешь. Такой режим резания на легкой отделочной операции никуда не годится. Это позор, а не режим… Как по-вашему, Герасим Иванович?

–  Спорить не буду, - неохотно согласился мастер.
– Да что поделаешь, коли у работников квалификации настоящей нет…

Ни слова не говоря, Балакин сорвал пломбу с ручки для переброски привода и сделал то, о чем так часто мечтал Костя: передвинул ремень на шкиве.

–  Теперь скорость повысится раза в три, да и то станок не будет по-настоящему нагружен, - пояснил он.
– Продолжай, парень, отделку!

Снова заработал станок, и стружка побежала быстрая, узкая и горячая.

–  Ишь какую гладкую поверхность дает!
– одобрил Герасим Иванович.
– Просто под зеркало работает…

–  Нужно еще подачу увеличить, и будет совсем хорошо… - заметил Балакин.
– Не найдется ли, Герасим Иванович, у вас шестеренок?

Получив запасную шестеренку и вооружившись гаечным ключом, Балакин перестроил «гитару». Костя включил станок. Теперь стружка стала шире, но бежала так же быстро, и быстрее резец подвигался вдоль «трубы». Костя не успел насладиться этим счастьем: отделка детали кончилась и пришлось нажать кнопку «стоп».

–  Сами судите, Павел Петрович, как тут позволишь ребятам хозяйничать, - сказал Герасим Иванович.
– Похозяйничал уж Малышев… Такое получилось, что вспоминать неохота.

–  Да, дело рискованное, - задумчиво признал Балакин, пощелкивая длинными, тонкими пальцами и встряхивая ими, будто сбрасывал капли воды.
– Однако вот что досадно: четыре «Буша», четыре родных брата, при черновой обдирке работают на совесть, а при отделке - четверть силы. Сколько времени при этом теряется!

–  Да, теряется, - сказал мастер.
– Факт, теряется… Но ведь и станок нужно пожалеть. Сломать станок - раз плюнуть.