Робин Пассафаро выросла в семье филадельфийских смутьянов и истинно верующих. Ее дед и дядья, Джимми и Джонни, состояли в Старом профсоюзе водителей грузовиков; [60] дед, Фазио, был вице-президентом при главном боссе Фрэнке Фицсиммонсе, заправлял крупнейшим отделением в Филадельфии и в течение двадцати лет присваивал взносы 3200 его членов. Фазио пережил два приговора за рэкет, инфаркт, ларингэктомию и девять месяцев химиотерапии, под старость перебрался в Си-Айл-Сити на побережье Джерси и по сей день каждое утро ковылял на пирс и ставил на крабов ловушки с приманкой из сырой курятины.

Дядюшка Джонни, старший из сыновей Фазио, жил на доходишки от инвалидности («хроническая и острая боль в пояснице» – констатировали страховые претензии), от сезонных малярных работ (только наличные) и за счет умения или везения заключать дневные сделки в режиме онлайн. [61] Жил Джонни с женой и младшей дочерью в одноквартирном коттедже возле Стадиона ветеранов; домик расширяли и достраивали, пока он не занял весь небольшой участок, от ворот до задней границы, а садик с клочком искусственного газона разместили на крыше.

Дядя Джимми («малыш Джимми»), человек холостой, заведовал архивом профсоюза: в эпоху надежд Международное братство водителей грузовиков возвело в промышленной зоне на берегу Делавэра бетонный мавзолей, однако с тех пор всего лишь три (3) верных водителя выразили желание упокоиться в трех из тысячи огнеупорных склепов, а потому усыпальницу превратили в хранилище корпоративной и юридической документации. В здешнем АН [62] Джимми знали все: надо же, чувак ухитрился подсесть на метадон, даже не отведав героина!

Отец Робин, Ник, средний сын Фазио, единственный в своем поколении Пассафаро не имел отношения к семейному делу. Ник, самый мозговитый из братьев, убежденный социалист, отвернулся от никсоновско-синатровского профсоюза. Он женился на ирландке, демонстративно перебрался на этнически пеструю Маунт-Эйри, преподавал обществоведение в городском колледже, пламенными троцкистскими проповедями провоцируя начальство уволить его.

Врачи признали Ника и его жену Коллин бесплодными. Супруги усыновили годовалого мальчика Билли, а через несколько месяцев Коллин забеременела, и Робин оказалась старшей из трех дочерей. О том, что Билли – приемный сын, Робин узнала уже подростком, но с раннего детства ей казалось, будто она незаслуженно получала больше других, так она рассказывала Дениз.

Вероятно, энцефалограмма выявила бы патологию в мозгу у Билли, на томограмме обнаружились бы красные узелки или черные лакуны, и, учитывая вероятность церебральной травмы и крайнюю запущенность в первые месяцы жизни, до усыновления, можно было бы поставить соответствующий диагноз, но для сестер, в особенности для Робин, Билли был попросту кошмаром. Мальчишка быстро смекнул, что, как Робин ни мучай, винить во всем она будет только себя. Если она одалживала ему пятерку, он еще и насмехался: неужели эта дура думает, что он вернет деньги? (Если Робин жаловалась отцу, Ник попросту выдавал дочери еще пятерку.) Билли подбрасывал сестре кузнечиков с отрезанными ногами, лягушек, обработанных кислотой, и говорил (в шутку, по его понятиям): «Я сделал им больно из-за тебя». Он засовывал в трусики ее куклам слепленные из грязи комочки дерьма. Он называл ее «корова безмозглая» и «Робин Плоская Доска». Тыкал ей в руку карандашом, да так, что кончик обламывался и застревал под кожей. Новенький велосипед Робин пропал прямо из гаража, а на следующий день Билли «нашел на Джермантаун-авеню» пару отличных черных роликовых коньков и лихо носился по соседним кварталам, пока Робин дожидалась, чтобы ей снова купили велосипед.

Отец, острым взором подмечавший все изъяны первого и третьего мира, к изъянам Билли оставался слеп. Когда Робин перешла в старшие классы, она была вынуждена, спасаясь от Билли, запирать шкаф, затыкать салфеткой замочную скважину своей спальни и спать с кошельком под подушкой, но все равно не сердилась, а только горевала. Жаловаться ей было не на что. Сестры с их удачами и неудачами росли в огромном ветхом доме на Фил-Эллена-стрит, Робин училась в хорошей квакерской школе, а потом в самом лучшем квакерском колледже, получала полную стипендию, влюбилась в сокурсника, вышла за него замуж и родила двух девчушек, а Билли тем временем шел ко дну.

Ник привил сыну интерес к политике; Билли отплатил ему ярлыком «буржуазный либерал». Этого оказалось недостаточно, чтобы обозлить Ника; тогда Билли пошел дальше и сдружился с другими Пассафаро, которые горячо приветствовали перебежчика из семьи изменника их традициям. После того как Билли вторично арестовали по уголовному обвинению и Коллин выгнала его из дома, родственники из профсоюза чествовали парня как героя. Понадобилось кое-какое время, чтобы растратить и этот капитал.

Около года Билли жил у дядюшки Джимми – тому уже перевалило за пятьдесят, но он наслаждался обществом близких по духу юнцов, обожал демонстрировать огромную коллекцию ножей и ружей, смотреть вместе с ребятами видео Чейси Лейн [63] и играть в «Полевых командиров III» и «Владыку ада». [64] Джимми поклонялся также Элвису Пресли и воздвиг ему в углу спальни алтарь, но до Билли так и не дошло, сколь ревностно Джимми относится к своему кумиру, и однажды он осквернил святилище таким мерзостным и извращенным способом, что Джимми отказывался потом даже вспоминать об этом, а племянничка выкинул на улицу.

Билли перебрался в радикальное подполье Филадельфии, в протянувшийся от Фиштауна и Кенсингтона на севере через Джермантаун и Западную Филли (где мэр Гуд разбомбил добрых граждан «Движения») [65] и далее до трущоб Пойнт-Бриза «красный полумесяц» бомбистов, агитаторов, которые размножали свои листовки на ксероксе и печатали самиздатовские журналы, панков, бакунинцев, малых пророков строжайшего вегетарианства, производителей оргоновых одеял, [66] женщин по имени Африка, дилетантов, писавших житие Энгельса, эмигрантов из «Фракции Красной Армии» [67] и так далее. Филадельфийская особенность: довольно значительный процент преступлений имеет здесь политическую окраску. После первого срока Фрэнка Риззо на посту мэра никто уже не питал иллюзий, будто полиция беспристрастна и не поддается коррупции, а поскольку в глазах обитателей «красного полумесяца» все копы заведомо были убийцами или по меньшей мере соучастниками убийства (вспомним «Движение»!), любое насилие или перераспределение собственности, которому копы пытались воспрепятствовать, превращалось в законный акт затянувшейся грязной войны. Правда, местных судей такая логика не убеждала. С годами юный анархист Билли Пассафаро получал все более суровые приговоры: испытательный срок, общественные работы, молодежный исправительный лагерь и, наконец, тюрьма штата в Грейтерфорде. Робин с отцом часто спорили о том, насколько справедливы эти наказания. Поглаживая ленинскую бородку, Ник заявлял, что, хотя сам он и не склонен к насилию, однако отнюдь не выступает против насилия как способа защиты политических идеалов, а Робин просила пояснить, какие именно политические идеалы отстаивал Билли, избивая обломком бильярдного кия студента Пенсильванского университета.