Женщины потоком хлынули в бальный зал «Пеппи – Длинный чулок». Этот мощный прибой увлек Альфреда за собой, выбросил в коридор, по обе стороны которого открывались двери в каюты лекторов и затейников, входивших в штат судна. В конце коридора – ура! – дверь в мужскую комнату.

Возле одного из двух писсуаров стоял офицер в форме. Боясь осрамиться при свидетеле, Альфред зашел в кабинку, закрылся на задвижку и увидел перед собой загаженный унитаз – на этот раз дерьмо (и на том спасибо) помалкивало, просто воняло. Выйдя, Альфред сунулся в соседнюю кабинку, но там что-то шевелилось на полу – дерьмо с ножками спешило укрыться, – и он тоже не решился войти. Тем временем офицер слил воду и обернулся, и Альфреду бросились в глаза синие щеки, красноватые линзы очков, розовые, точно вывернутая наизнанку киска, губы. Ширинка расстегнута, наружу свисают двенадцать с лишним дюймов обмякшей желтовато-коричневой плоти. Синие щеки раздвинулись, обнажив в усмешке желтые зубы.

– Я оставил маленький подарочек в вашей постели, мистер Ламберт, – сказал он. – Взамен того, который прихватил с собой.

Альфреда одним духом вынесло из туалета, он помчался вверх по лестнице, выше, выше, семь маршей до чистого воздуха спортивной палубы. Здесь он уселся на скамейку под жаркими лучами солнца. Достал из кармана плаща карту приморских провинций Канады и попытался сосредоточиться на координатной сетке, определить ориентиры.

У перил стояли трое стариков в синтетических парках. Их голоса звучали то невнятно, то четко и громко. Очевидно, в однородной массе ветра есть разрывы, промежутки тишины, паузы, когда до стороннего слушателя успевает долететь фраза-другая.

– Вон там человек с картой, – сказал один. Он подошел к Альфреду, радостный, сияющий, как все на свете старики, кроме Альфреда. – Простите, сэр, как по-вашему, что это вон там, слева?

– Полуостров Гаспе, – уверенно ответил Альфред. – За поворотом будет большой город.

– Спасибо.

Старик вернулся к своим спутникам, и, словно их больше всего на свете интересовало местоположение судна, словно только ради этой информации они поднялись на спортивную палубу, все трое тут же удалились вниз, оставив Альфреда в одиночестве на вершине мира.

Защитный слой атмосферы тоньше в этом краю северных морей. Тучи собирались длинными цепочками, похожими на борозды пахоты, плыли вдаль под низко нависшим сводом неба. До Ultima Thule [59] рукой подать. Зеленые предметы окружены красным ореолом. И в этих лесах, простиравшихся на запад до предела видимости, и в бесцельном полете туч, и в невероятной прозрачности воздуха не было ничего конкретного, никакой привязки к местности.

Как странно наблюдать бесконечность, совершая поворот по конечной дуге, ощущать дыхание вечности именно в сезонных переменах!

Тот мужчина в туалете, с синими щеками, был из сигнального отдела, воплощение предательства. Однако синещекий сигнальщик никак не мог позволить себе дорогостоящий круиз, и сомнение терзало Альфреда. Синещекий явился из далекого прошлого, а действовал и говорил в настоящем; так и дерьмо, порождение ночи, разгуливает теперь при свете дня – это сбивало Альфреда с толку.

Если верить Теду Роту, дыры в озоновом слое расходятся от полюсов. За долгую арктическую ночь воздушная оболочка истончается, и стоит ей прорваться, как повреждение распространяется во все стороны, достигая даже солнечных тропиков, даже экватора, и в конце концов на Земле не останется ни одного безопасного места.

А тем временем из обсерватории, расположенной в нижних широтах, поступил слабый, невнятный сигнал.

Альфред принял этот сигнал и задумался: что же делать? В туалет он теперь идти робел, но нельзя же спустить штаны прямо тут, на открытой палубе. Вдруг те трое вернутся?

Справа, по ту сторону защитного ограждения, были навалены какие-то густо окрашенные плоские и цилиндрические предметы, две навигационные сферы, перевернутый конус. Высоты Альфред не боялся, а потому мог спокойно пренебречь грозным предупреждением на четырех языках, перелезть через перила и, шагнув на наждачно-шершавую металлическую поверхность, поискать что-нибудь вроде деревца, под которым можно пописать. Здесь он был выше всех и для всех невидим.

Слишком поздно!

Штанины на обеих ногах промокли насквозь, на левой ноге – до самой щиколотки. Теплая, но быстро остывающая влага.

И никакого города на побережье, напротив, земля стремительно отдалялась. Серые волны дыбились над чуждыми водами, дрожь могучих машин нарастала, сделалась заметней. То ли они еще не доплыли до полуострова Гаспе, то ли успели его миновать. Он сообщил старикам в парках ошибочные сведения. Он потерялся.

А с палубы под ногами ветер донес смешок. Смешок повторился, пронзительный такой, северные забавы.

Обойдя цилиндры и сферы, Альфред свесился за внешнее ограждение. В нескольких ярдах от него, ближе к корме, располагался маленький «нордический» солярий, огражденный заборчиком из кедра, и мужчина, забравшийся туда, куда пассажирам доступ был строго-настрого запрещен, мог различить по ту сторону ограды Сигне Сёдерблад, пунктир пупырышков на руках, на бедрах и на обнаженном животе, две ягодки-морошки, в которые обратились ее соски под неожиданно посеревшим северным небом, подрагивающую рыжую шерстку между ног.