Что-то в тоне, которым это было сказано, заставило Панкрата обернуться и посмотреть лейтенанту в лицо. Увидев глаза Чепрагина, он впервые понял, что означает выражение “взгляд, обращенный внутрь себя”: они были широко открыты, но не видели сейчас ни сержанта, ни Седого. То, на что они смотрели, то, на чем застыл сейчас ничего не выражающий взгляд лейтенанта, находилось глубоко внутри него самого, спрятано под многими слоями памяти, запертое в прошлом и забытое.., по крайней мере, он изо всех сил пытался это забыть. Но ничего не выходило. Поэтому на дне взгляда черной водой плескалось страдание, выдавая застарелую боль. Суворин заметил, как влажно блеснули глаза лейтенанта, и мгновением позже по небритой щеке скатилась крошечная слеза, которой оказалось недостаточно для того, чтобы преодолеть хотя бы половину пути.

Настоящие мужчины не плачут — они оплакивают…

Тогда был такой же.., да, точно такой же светлый осенний день, один из тех редких дней, когда лето возвращается, чтобы еще раз сообщить людям что-то важное — то, что они так и не успели понять за предыдущие три месяца. Одуревшие птицы поют, прыгая с ветки на ветку уже облетевших деревьев, и солнце слепит глаза, и небо — такое непривычно чистое…

Воздушно-десантный полк, в котором служил лейтенант Николай Чепрагин, базировался под Москвой, в живописном лесном массиве, — где был построен военный городок, большей частью — подземный. Вообще-то живописным этот массив был в какую угодно пору года, но только не осенью. Падали листья, медно-золотым ковром устилая землю, затем этот ковер постепенно темнел, превращаясь в скользкое, нездорового черно-коричневого цвета месиво. Деревья, потерявшие листву, тянули голые ветви к небу, словно беспомощные пальцы каких-то рвущихся из-под земли существ. Ветер, дождь, слякоть, непрекращающаяся холодная капель с крыш и ветвей — задень тонкую веточку, и окропит тебя чуть ли не всего скопившейся на ней влагой.

Но тогда был особенный день.

О, если бы он знал, что этот день станет особенным именно для него! Впрочем, вряд ли он смог бы что-то изменить…

"Судьба, — говорили друзья, сочувственно пожимая его плечо. — От судьбы не уйдешь, Колян”. — “Видно, так уж им судьбой было уготовлено”, — говорил священник, к которому он, выпив над могилой стопку, подошел после отпевания. “А что ж Бог? Или положено так?” — спросил он, хмелея. — “И Христу была судьба определена”, — отозвался святой отец, темнея лицом, — Ой, не греши, сыне, не пытай того боле”.

В тот день… Он прошел полосу препятствий за рекордное время, отстрелялся так, что позавидовал сам себе, в спарринге положил узбека Кызылова, мастера по вольной борьбе, гиганта с руками, словно наждак, смазанный клеем. Там, в спортзале, когда он дожимал болевой захват, заставляя Кызылова хлопать ладонью по некрашеным доскам пола, его и нашел рядовой, фамилии которого он не знал, и доложил, что полковник Кравцов приказывает явиться к нему.

Он помнил, что сердце в тот миг разом оборвалось и будто закачалось над пропастью — так, как если бы оно превратилось вдруг в пудовую гирю, повисшую на гитарной струне. Еще доля секунды — и все, и обрыв… Но обрыва не случилось.

Тогда не случилось. Время еще не наступило…

Душ, переодевание, вереницы коридоров. Хмурое лицо полковника, отводящего взгляд. Бюст Ленина в углу кабинета, огромная ладонь кощунственно облапила макушку вождя… “Домой вам надо, лейтенант. Домой. Срочно”.

Вопрос в глазах. Сердце снова повисает в пустоте. Пустота — голодная, хищная, засасывает в себя, не отпускает.

Вместо ответа — телеграмма. Из рук в руки. Буквы, поначалу легко складывающиеся в слова, а потом резво скачущие по серому бумажному полю. Не поймать их, не собрать снова. Но чертовка память цепко держит смысл, скрытый за бестолковыми черными литерами, не выпускает, не дает забыть и забыться — и перед мысленным взором, красным по черному, то же самое: “Коля приезжай срочно мать отец погибли Тетя Зоя"

Ленин издевательски подмигивает из-под полковничьей ладони.

Вопрос: “Вам плохо, лейтенант?"

Нет ответа.

Движение воздуха в кабинете — грузное тело перемещается к сейфу, щелкает замок, на столе появляется запотевший графин и цветная стопка. “Выпей, сынок”.

Пьешь, как воду.

"Суки чернозадые”. И не понятно, кто сказал: то ли ты, то ли полковник. Впрочем, может быть, вместе”.

Словно резкий прыжок камеры — от одной сцены к другой, пропуская тряску по плохим дорогам в попутной “газели” и такси, летящее пулей по адресу, с которым связана вся жизнь.

Здание, изувеченное взрывом. Беда случилась полсуток назад, но спасатели еще работают. И будут работать. Пока не спасут тех, кого можно спасти, и не обнаружат тела тех, кому помощь уже не нужна.

Мир пляшет вокруг тебя пляску святого Витта… Лица мужчин и женщин, искаженные лица в слезах, бетонной пыли и крови — своей, чужой.

Носилки, врачи, собаки спасателей… Груды кирпича, искореженных плит. Оголенная арматура изогнулась причудливо, словно усохшие ветви растений. Дым, черный и удушливый, валит откуда-то из-под земли.

Камера, наезд! Крупным планом — нога, торчащая из кучи строительного мусора, выглядевшая на его фоне чем-то совершенно неестественным, постыдно чуждым. Нога кровоточит, ступня уже посинела.

Заходится лаем собака.

«С дороги, мать твою, встал тут, мать твою, не путайтесь… Мать вашу!»

Спасатели крепят крюки в специально просверленных отверстиях, напрягается, словно живой, кран, гидравлика вынесет, выдюжит.., вот, пошла, ну, давай же.

Дальше — никак. Трос натянулся струной, вибрирует, словно бельевая веревка на ветру. Плита упирается, не идет, ее держит завал, который разбирать можно еще целый день. Эх, мать! Черная куртка со светящейся надписью МЧС ныряет под плиту. Трос продолжает вибрировать.