— И тебя, Петрович, тот же огонь сюда привел… Ты извини, если я тут запутанно выражаюсь — мысль, она, знаешь, вперед слов летит, — Шумилов хмыкнул. — Особенно когда слов мало знаешь. Ну, да ладно…

Воспользовавшись наступившей паузой, Чепрагин спросил:

— Слушай, Мирон, а ты здесь как оказался? По долгу службы — или тоже не как все?

Сержант не успел ответить — вернулся Суворин с красно-белой пачкой в руке.

— Отрава для настоящих ковбоев, — с пафосом произнес он, срывая целлофановую обертку. — Угощайтесь.

Чепрагин, хотя только что затушил окурок “Десанта”, протянул руку — неостывшая от воспоминаний душа требовала огня и дыма.

— Давай уж, ладно, — согласился и Шумилов. — Одна беда — этих беспонтовок штук шесть выкурить надо, иначе не почувствуешь ни хрена.

— Так бери сразу две, — предложил Суворин.

— Да уж, придется, — кивнул сержант, вынимая из пачки две сигареты.

Он и поджег сразу две, затянулся, не обращая внимания на подшучивания товарищей, и скорчил кислую мину:

— Эх, буржуйские это штучки…

Минуты две курили молча. Панкрат смотрел на горы, переживая какое-то странное чувство нереальности происходящего: скажи ему кто-нибудь еще полтора месяца назад, что он снова вернется в Чечню, он бы рассмеялся этому шутнику в лицо. Или дал бы по морде за глупые шутки. А вот… Попал, что называется, в переплет. Стоило колесу фортуны повернуться чуть-чуть не в ту сторону, и сложившиеся обстоятельства просто-напросто вытолкнули его из гражданской жизни, как пробку из бутылки.

Ира, Ирочка, Ируся… Защемило, заныло сердце. Всколыхнулось что-то в душе — нежное и горькое одновременно, словно раскусил миндаль в шоколадной скорлупе. Эх, жизнь, дерьмовая ты штука! Война-чертовка, доколе будешь ты у людей покой и сон отнимать, лишать самого дорогого, души сжигать до углей черных?..

— Так ты спрашивал, Петрович, как я здесь оказался, — “проявился” вдруг в сознании Суворина голос сержанта, возвращая его в реальный мир. — Твоими словами говоря, тоже не по-людски.

Он вздохнул, зачем-то коснулся шины загрубелой ладонью — на ощупь и не отличишь от дерева, к которому она притронулась.

— Я в особой разведроте служил, при ГРУ, — медленно, словно слова давались ему с трудом, произнес Шумилов.

— Так ты “грушник”? — Чепрагин удивленно посмотрел на сержанта, который тут же вырос в его глазах на полторы головы.

Суворин только усмехнулся — здесь он научился уже ничему не удивляться.

— “Грушник”, — кивнул Шумилов. — Только ты меня так, пожалуйста, не называй.

— Почему? — позволил себе поинтересоваться лейтенант.

— Потому, — отрезал Мирон. — Я, когда это слово слышу, всегда себе представляю сопляка в коротких штанах, который из колхозного сада груши тырит.

Чепрагин рассмеялся, услышав это объяснение. Унять смех оказалось непросто — видно, вырвалось таким образом нервное напряжение, накопившееся за последние дни.

— Ну, — произнес он, наконец отсмеявшись. — Так как ты здесь оказался все-таки?

— А просто, — меланхолично ответил сержант, одной затяжкой добивая обе свои сигареты. — Дал подполковнику в морду.

Тут уж и Суворин не выдержал, расхохотался.

— Ты, Мирон, не мелочишься, как я посмотрю, — он удивленно покачал головой. — Чем подпол тебе не угодил-то?

Сержант принялся внимательно рассматривать собственную тень, лежавшую, словно смятый коврик, на каменной россыпи, обрывавшейся в бездну через каких-то двадцать-тридцать метров.

— К жене моей приставал, — неохотно произнес он в конце концов. — Она у меня тоже в Конторе работала. Отдел… — сержант поскреб затылок, сплюнул. — Аналитический, короче.

Суворин вздохнул. Жены у него никогда не было, но понять чувства сержанта было проще простого, если ты мужик, конечно же, а не тряпка.

— А жена-то что? — не утерпев, спросил Чепрагин. Он тоже не был женат, и ему было интересно, чем закончилась эта история.

— Жена? — словно припоминая, переспросил сержант. — Жена ему взаимностью отвечала — подполкан все-таки.

— Да ты что? — изумился лейтенант. — Чего ж тогда драться было?

— “Чего”, — передразнил его Шумилов. — Вырастешь — узнаешь. Честь мужская — не коврик на пороге, ног не вытрешь. Я ее не трогал — это, в конце концов, не моя проблема. Но чтоб в моей постели подполкан заблудный валялся… Зуб я ему выбил, короче, — и, помолчав секунду, добавил: