Секунда.., десять.., тридцать.

Куртка появляется, на руках — сине-розовый комок, который оказывается годовалой девочкой (обрывки синего комбинезончика, сквозь которые просвечивает розовое тело в ссадинах и синяках).

Трос лопается. Гах-хх! Плита ударяет в остатки фундамента, поднимая тучи пыли, и волна воздуха толкает тебя в грудь.

Как выжил здесь этот ребенок? Чудо? Неисповедимы пути Твои…

Тебя чудо обошло стороной. Мать и отец — в морге. На холодных столах. Под холодным электрическим светом. Среди таких же холодных, как они, — тех, кому сегодня не хватило чуда. А где-то.., где-то сейчас те, кто это сделал. Звери? Люди? А может быть, они здесь, рядом, бродят вокруг, наслаждаясь той болью, которой сочится взорванный дом, вернее, его жалкие, вдесятеро уменьшившиеся останки? От таких можно ожидать чего угодно…

Это — война?

Отец и мать — солдаты?

Ты топишь свой неродившийся смех в слезах, которые впервые за сегодняшний день вырываются на волю. Открываются шлюзы глаз, и кровь души… Верно — кровь души. Душа кровоточит слезами.

Это — война?

Потом — похороны, отпевание, сто граммов и луста хлеба, возвращением часть, устная просьба, потом письменная… “Прошу направить меня.., в Чеченскую республику…” Потом — маленький человечек в мятом костюме-тройке, нервно потеющий полковник (даже Ленин — и тот…) Дата, подпись. Потом — месяц тренировочно-испытательного лагеря с отсевом в семьдесят процентов. Изнуряющие тренировки, спецподготовка, изучение портативных устройств связи, диверсионно-подрывного дела, основ тактики и стратегии превентивных операций…

Потом — Чечня.

Чепрагин словно вынырнул из чего-то темного, сдавившего его со всех сторон. Вылетел из глубины памяти на поверхность, в солнечный осенний день, вернулся в тело, которое тормошил за плечо Суворин и понял, что прошло всего-то две-три секунды. Какие-то мгновения.., а вспомнилось все. Все, что случилось в тот день и последующие недели.

— Что с тобой, парень? — голос Седого звучал словно через стеклянную перегородку, постепенно делаясь все громче.

И он почувствовал вдруг, что больше не в силах носить в себе свое прошлое.

Когда Чепрагин замолчал, на несколько минут воцарилась глубокая тишина. Потом Суворин проговорил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Вот как, значит…

Сержант поерзал, поудобнее устраивая на валуне сломанную ногу, и каким-то неуверенным голосом попросил:

— Дай сигарету, Петрович.

Панкрат глянул на него непонимающе — он впервые услышал отчество Чепрагина.

Лейтенант с отсутствующим выражением лица вытряхнул из пачки сигарету, протянул Шумилову.

— Последняя, — произнес он равнодушно, констатируя факт.

Сержант отдернул руку:

— Последнюю не заберу.

— Бери-бери, — подбодрил его Суворин, вставая. — У меня есть. Трофейные, правда. “Мальборо” будете?

Шумилов поморщился.

— Лучше наших ничего нету, — пробормотал он себе под нос, поднося к сигарете зажженную спичку. — Ну, на бесптичье и попа соловей…

Чепрагин невольно улыбнулся. Засмеялся и Панкрат:

— Ладно, пойду за сигаретами.

С этими словами он исчез под деформированной аркой входа.

Некоторое, время бойцы сидели молча. Сигарета догорела до половины, и Шумилов протянул лейтенанту дымящийся недокурок.

— Добей, Петрович. А то когда теперь наши покурим… Чепрагин молча взял сигарету, затянулся, выдохнул терпкий дым, поглядел, как он свивается в причудливые кольца, и проговорил:

— Знаешь, я где-то читал.., или слышал… Вот не помню уже, кто это сказал. В общем, что-то вроде того, что в душе человеческой, мол, постоянно горит пламя, и тлеющий огонек сигареты — это его след.

Сержант озадаченно покрутил головой.

— Мудрено заворачиваешь, лейтенант… Но насчет пламени — согласен. Вот только сдается мне, что не у всех оно горит. Ну, я в том смысле, что не у всех народов оно есть, это самое пламя. У нас, русских, точно есть, — он замолчал на мгновение, словно обдумывая что-то, потом продолжил. — Русского человека всегда какой-то огонь гложет. Оттого и счастье наше, и беды наши… Вот американца возьми — того, я так понимаю, жадность гложет: машину там, виллу, в турне какое по миру съездить. Ну, что б эта самая американская мечта у него осуществилась. А что в деньгах, Петрович?

Спросив, он тут же сам себе ответил:

— А в деньгах, Петрович, огня нет. Деньги затхлым духом пахнут. И потому душонки у этих капиталистов затхлые, мелкие, и каждой своя цена есть. Русской же душе цены нет, потому как огонь не купишь этот. Глянь на историю нашу… Да, были и злодеи великие, но ведь и гениев не счесть! Не в пример немчуре или тем же американцам безродным. Гол русский мужик был, а какие шедевры создавал… Не ради денег, а потому, что огонь в душе.

Сержант замолчал, переводя дух с непривычки — такие длинные речи ему до сих пор несвойственны были.