– Уж больно далековато ты зашел.

Усмешка незнакомца была какой-то неприятной, отталкивающей. Бегающие глаза его настороженно ощупывали старика.

– Далеко, говоришь, зашел?
– спокойно, со вздохом ответил Боженька.
– А я, человече, давно, уж лет тридцать, как лесником служу. Для меня лес, как дом. Я в нем душой отогреваюсь. Отдыхаю от того, что вокруг творится. Часом и сам не замечу, как забреду далеко, потому как мысли разные меня одолевают.
– Старик сделал паузу.
– Ежели, конечно, большой секретности в тебе нету, так может скажешь, кто ты есть сам такой?

– Ты, божий человек, слышал, как стреляли?

– Стрекотало сзади. Теперь стреляют каждый день.

– Это по мне из автоматов поливали. От расстрела я убежал. В плену был, драпанул из лагеря. Поймали - и разговор короткий. Двоих товарищей моих уложили, а я вот везучий.
– Беглец знобко повел плечами.
– Ты бы, папаша, помог мне, а?

– Отчего же не помочь? Вот только чем?

– Может, знаешь, как к верным людям в лесу добраться? А там я уже найду себе занятие. В армии лейтенантом был...

– Ничего мне про это неизвестно. Разговор о них ходит, а где они - бог один знает.

– Вот те на! А еще, говоришь, лесник. Да ты здесь каждый куст знаешь.

– Знать-то я знаю, да проку от этого никакого. Не встречались мне нужные тебе люди.

– Может, у тебя тогда в городе знакомые имеются? Слышал я, там наши также дают немцам прикурить. Мне бы к ним, а?

– Да я, боженька, не знаю таких. Уже сам забыл, когда в том городе был. Нечего мне там делать.

– Ты же советский человек, дед!
– глаза незнакомца зло блеснули.
– Что же мне, здесь подыхать?

– Зачем подыхать? Иль я не христьянин, что брошу тебя в беде? Помочь ближнему - божий наказ. Пойдем ко мне, покормлю чем бог послал. Может, и одежонку какую найду. В этой тебе никак нельзя, сразу узнают, какая ты есть птица. Перебьешься у меня, а там пойдешь искать, что тебе надобно.

– Не веришь ты мне, дед, по глазам вижу, - обиженно сказал беглец и отшвырнул свой сук.
– Ты бы лучше меня к партизанам провел.

– Неужто у тебя уши мхом заросли? Да где же я тебе возьму этих партизан?
– Боженька развел руками.
– А я тебе верю. Зря обижаешься. Как перед богом говорю. Тебя как зовут?

– Иван... Сухов Иван...

– На, одень, Ваня, а то замерзнешь ни за понюшку табака. А тебя, поди, мать ждет не дождется да и невеста скучает?

– Какая там к черту невеста?

Боженька стащил с себя кожушок, остался в овчинной безрукавке.

Сухов, дрожа от холода, долго не мог попасть в рукава. Боженька помог ему, дал чистую тряпицу вытереть окровавленное лицо.

– Пошли, боженька.

– А ты, дед, не продашь меня немцам?

– Я не христопродавец!
– впервые за все время повысил голос Боженька. Ежели ты на меня такую напраслину возводишь, так будь жив-здоров себе.

– Ладно, батя, не сердись, - заискивающе сказал Сухов.
– Ты сам войди в мое положение. Только что от смерти вырвался. Снова к ней в гости попадать нет у меня никакого желания. Пошли, отец, верю я тебе...

Сухов и Боженька, тихо переговариваясь, двинулись в сторону Лесной.

Нагибин поднялся из-за ели, спрятал пистолет в карман и пошел по нетронутому снегу в чащу леса. "Интересная петрушка получилась, - размышлял на ходу Николай Яковлевич.
– Странный он, этот Сухов... Гм-м... До проверки надо его, видимо, подержать на отдалении. Да, на отдалении..."

2

Андрей стоял на крыльце и курил. Запорошенная снегом тропка, которая вела к калитке, была испещрена воробьиными следами. Глядя на них, он с тоскою подумал, что надо идти в пустую неуютную хату, а идти совсем не хочется, ничего там, кроме одиночества и глухой тишины, затаившейся в каждом углу, его не ждет. Вспомнилось гудящее, как улей, студенческое общежитие. Таня... Где она сейчас? Что с ней?..

Рогуля вздохнул, стряхнул пепел. Воздух синел, прямо на глазах густели сумерки. Андрей посмотрел на небо. В недосягаемой высоте уже мигали голубоватые звезды. Месяц висел над головой, окруженный мерцающим желтым ореолом. Вдруг небо пополам разрезало ослепительно белое лезвие прожектора.

Андрей толкнул скрипучую дверь в сени. В хате сбросил с плеч пальто на койку, завесил одеялом окно. Чиркнув спичкой, подошел к столу, снял с лампы стекло и зажег фитиль. Прогрев стекло, чтобы не треснуло, осторожно вставил его в магазин. Подвинул лампу на край стола, снял с шестка валенок, осмотрел оторванную подошву, грустно покачал головой.

Найдя на полке дратву и иголку, Андрей сел на низкую скамеечку и принялся за ремонт. Но работа не клеилась. Цапля чувствовал, что все его существо охватила какая-то непонятная тревога. Он бросил валенок и заходил по комнате.