… Ирина умерла. Она боялась смерти. Есть люди, которые не верят в свою смерть и намереваются жить вечно. Глупцы. Но они счастливы…

— Виталий Витальевич, отпевать ее будете? — спросила соседка.

— Она и в церковь не ходила.

…Ирина умерла. Он, тоже атеист, собственную смерть втайне представлял не исчезновением, а переходом в другое состояние. Концом одного и началом другого. Он, как и Ирина, материален, а материя не пропадает…

— Виталий Витальевич, выпейте кофе, — сказала соседка.

Чашку он глотал торопливо, словно стеснялся покойницы. Живой, кофе пьет.

… Ирина умерла. Не смерть страшна, а весть о ней, вид покойной, прощание, похороны, опустевшая квартира. И ожидание еще чего-то более страшного…

— Виталий Витальевич, надо ее в морг, машину вызывать.

Соседка протянула бумажку с номером телефона конторы, которая увозила трупы.

— Я давно звонила, а не едут.

Лузгин набрал номер и долго объяснял, что нужен санитарный транспорт. То ли от горя говорил нескладно, то ли работник был пьян, но разговор вышел, как теперь выражаются, упертый. Наконец работник оборвал беседу одним словом:

— Приедем.

— Когда?

— Откуда я знаю?

— Ведь она лежит. — Лузгину вдруг показалось, что он вызывает врача к больной жене.

— Мужик, у нас работы по самые… До пупа, короче.

— Хотя бы примерное время…

— В течение ночи.

— Но сейчас семь вечера.

— Мужик, у тебя один труп, а у нас шесть заявок при одной труповозной бригаде.

Лузгин вернулся на свое место — к изголовью жены.

… Ирина умерла. Она хотела жить, как и все. Психоаналитики утверждают, что есть инстинкт смерти. Глупость. Инстинкта смерти нет и быть не может, как и инстинкта быть голодным, битым, бедным, несчастным. Все инстинкты живого направлены на жизнь…

— Виталий Витальевич, поберегли бы силы для похорон, — посоветовала соседка.

Звонил телефон. Лузгин взял трубку.

— Слушаю.

— Вы сейчас вызывали санитарный транспорт? — спросил молодой энергичный голос.

— Да.

— И когда пообещали забрать труп?

— В течение ночи.

— Я представляю тоже похоронную службу, но коммерческую. Мы готовы приехать через полчаса.

— Берете плату?

— Конечно, но вполне умеренную.

— А это… официально?

— Предъявим лицензию и выпишем квитанцию.

— Приезжайте.

Он назвал адрес. Соседка напомнила, что завтра утром надо ехать в аэропорт встречать дочку, и велела выпить еще чашку кофе. Опять звонили с работы, предлагая помощь. Завлаб звонил уже в третий раз. Но Лузгину хотелось одного: сидеть в изголовье жены.

…Ирина умерла. Марк Аврелий говорил, что умерший либо ничего не чувствует, либо чувствует иначе. В первом случае человеку все равно, во втором случае он жив. Ирина ничего не чувствует, ей все равно…

И в Лузгина, верящего в логику и науку, прострельно впилась мысль: Богом наказана не Ирина, Богом наказан он за измену жене, за равнодушие к ней и за то, что дело ставил выше отношений с Ириной. Лузгин вскинул голову:

— Как тихо…

Он подошел к проигрывателю, сунул кассету и зафиксировал слабенький звук: концерт для арфы и флейты Моцарта. И стало еще тяжелее, потому что музыка потянула душу прямо-таки физически, как бесконечно ноющая струна; стало как в крематории.

Но приехала коммерческая похоронная фирма. Деловые молодые люди с новенькими белыми носилками и мешком-пакетом черного пластика. Они заполнили какие-то бумаги, получили деньги, выписали квитанцию. И начали творить страшное — они уносили Ирину. Лузгин сделал инстинктивное движение, чтобы им помешать…

Умереть — это навсегда покинуть родной дом.

К концу рабочего дня уплотнялся смог за окном, уплотнялся воздух в кабинете и, казалось, уплотнились мозги в голове. Смог за окном — из-за автомобилей, воздух в кабинете — из-за малой кубатуры, мозги в голове — из-за нудного перемалывания мыслей о смерти Лузгиной и украденного осмия. Задача для сыщика вроде Шерлока Холмса. Но Шерлок Холмс был не сыщиком, а психоаналитиком.

Леденцов пришел оттуда, от автомобилей и смога. Куртка из какого-то брезента нараспашку, короткие волосы — рыжеватым дыбом.

— Сергей Георгиевич, рабочий день кончился час назад. Предлагаю освежиться пивком.

— Где?

— В баре напротив; там тихо, прохладно и нет мордатобритых…

Майор оказался прав — ни шума, ни новых русских. Они сели в полутемный угол за столик на двоих. Музыка звучала ненавязчиво и неизвестно откуда.

— Сергей Георгиевич, я пришел с версией.

— Версией чего?

— Кражи осмия и убийства Лузгиной.

— В убийстве не сомневаешься?

— Хорошо продуманное и труднодоказуемое.