— Ищете следы лестницы? — догадался криминалист.

— Любые следы.

— Отпечатки обуви один на одном. И детские, и дамские каблучки…

Отпечатки обуви отпадали. Кого, десятиметрового человека? Рябинин осматривал сквер, следуя логике: если была причина испуга, то она вне квартиры, потому что замки невредимы и двери были закрыты. Да и положение трупа…

— А это что?

Рябинин поднял белесый клок, лежавший поверх травки, как будто только что упал. Не бумага, не картон, не тряпка… Тончайшая резиновая пленка.

— Презерватив, — подсказал Леденцов.

— Вот еще, — участковый протянул кусок уже покрупней.

— Великовато для презерватива, — буркнул Рябинин.

— Очень большой презерватив, — усмехнулся майор.

— Да их тут много, — сообщил криминалист, доставая фотоаппарат.

Отщелкав, он принялся собирать кусочки пленки, еще не поняв интереса к ним следователя. Леденцов понял: работа на всякий случай. Бывает, что делать, вроде бы не имеющая отношения к преступлению улика позже становится чуть ли не главной. А на месте происшествия ее не зафиксировали. И все-таки майор пыл следователя решил охладить:

— Сергей Георгиевич, это лопнувший воздушный шар.

— Да? — якобы удивился следователь. — Лопнувший шар рвется на мелкие части, как от заложенной бомбы?

— Дети баловались.

— А что за потеки?

— Грязь.

— Засохший клей. А белые полосы и пятна?

— Мало ли что налипло…

— Верно, налипло. По-моему, шар не рвали, а отдирали то, что налипло.

Собрав все клочки, криминалист спросил следователя:

— Запаковать?

Рябинин отрицательно качнул головой. Дотоптав оставшиеся цветы, группа вернулась в квартиру. Оперативники полагали, что теперь следователь, после скрупулезного-то сбора остатков шарика, начнет осматривать труп и писать протокол. Но Рябинин провел их во вторую комнату, видимо, кабинет Лузгина. Высыпав резиновые лоскуты на стол, следователь предложил:

— Если их собрать?

А сам принялся разглядывать письменный стол хозяина кабинета. Электронные настольные часы, показывающие не только минуты-секунды, но также температуру, давление и еще пять каких-то параметров; лампа, способная передвигаться по столу на колесиках; модель какого-то механизма, скорее всего, робота с одним глазом; стопка чистой бумаги; бокал обожженной красной глины, в котором стояло до полусотни авторучек; рукопись, видимо, в работе, придавленная ромбом темного блестящего металла… Уж не сплав ли с осмием? Если подходить к делу строго, то он обязан у всех подозреваемых сделать обыски… Но каково человеку невиновному, у которого роются в постели и в шкафах?

— Не складывается, — заметил участковый.

— Липнут, — подтвердил криминалист. — Видимо, была наклеена большая фотография. Вот след остался…

И он протянул резиновую пленку, которая скаталась в тонюсенькую трубочку, но только до наклеенного кусочка фотографии, размером с пару марок. На ней что-то просматривалось… Часть тонкого, изогнутого и непонятного…

— Край вазы, — предположил участковый.

— Нет, подсвечник, — заверил криминалист.

Рябинин глянул на Леденцова, с которым что-то происходило: рыжеватые брови взметнулись высоко, чуть ли не до рыжевато-палевого ерша прически. И нахальная улыбка взметнулась.

— Что?

— Смирно! — приказал майор негромко и пошел.

Все двинулись за ним. Он подвел к простенку между окон и показал на фотопортрет, на котором улыбался молодой мужчина. Майор ткнул пальцем в угол фотографии — за спиной мужчины, видимо на телевизоре, стоял подсвечник. Наклеенный клочок, без сомнения, был от идентичной фотографии. Рябинин спросил:

— Кто это?

— Первый муж Лузгиной, давно погиб, — объяснил участковый.

Ситуация менялась. Не было смерти насильственной, но была смерть непонятная. Значит, было и место происшествия, которое требовало процессуального осмотра.

— Как же до стекла третьего этажа? — не понял участковый.

— Шарик внизу держали за нитку, — объяснил Рябинин.

— Боря, надо срочно отозвать Лузгина.

— Он поздно вечером приедет.

— Пусть на самолете, всего час лету.

И Рябинин глянул на лицо умершей женщины. В глаза бросился лишь великоватый заострившийся нос. Таким он был при жизни или его смерть заострила?

Лузгин прилетел днем. Он сидел в изголовье жены оцепенело, не меняя позы и не двигаясь. В квартире шуршала какая-то жизнь, которой руководила соседка. Звонил телефон, приходили сослуживцы, принесли телеграмму от дочери, заглядывали какие-то люди… Лузгин отвечал на вопросы тихо и не сразу. Мысль единственная сцепила его сознание, и она, эта мысль металась в голове, как больной в сильном жару…

… Ирина умерла. Все люди знают, что умрут, но ни один человек не знает, что уже умер. Знает ли Ирина, что умерла?..

— Виталий Витальевич, во что ее оденем? — спросила соседка.

Он молча показал на шкаф с бельем. Разве одежда имеет для покойной значение?..

… Ирина умерла. Ее зароют в землю. Но это же частный случай, потому что и могила со временем зарастет, да и сама наша земля временна.

Пришла Людмила. Она долго стояла в ногах покойной, и оттого, что не плакала, ее лицо исказила болезненная гримаса. Кожа щек, не смоченная слезами, подрагивала. Людмила этой муки не вытерпела, поцеловала подругу и выбежала из квартиры.