— Он мне не понадобится.

— Да? Вы подозреваетесь в убийстве двух человек.

— За что же я их?

— Мотив всех преступлений стандартный — корысть.

— И других мотивов нет?

— Ну, в России есть еще один — по пьянке. Но вы, гражданка Кулибич, убивали из-за денег.

— Следователь, вы на компьютере работаете?

— Нет, — насупился Рябинин.

— Вы работаете на этой пишущей машинке… Такое же у вас и мышление. Если бы я совершила преступление — подчеркиваю, если бы, — то сделала бы это только потому, что жить скучно.

В прошлый приход голова колдуньи была стянута косынкой темно-синей, теперь седые волосы и часть лба закрывала повязка стального цвета. Такого же цвета длинное свободное платье.

— Значит, не из-за денег, — усмехнулся Рябинин и достал из материалов дела листок. — Вот заключение эксперта-психолога, сделанное во время второй вашей судимости, по притону. «Отклонение в эмоционально-волевой сфере, что выражается в болезненном стремлении к богатству любым путем, то есть искажение ценностных ориентаций личности».

— Следователь, неужели вы не понимаете, что это заключение надо выбросить, как кожуру с ободранного банана?

— Почему же?

— В стране рыночные отношения, создается средний класс, СМИ с утра до вечера призывают обогащаться. А прокуратура несогласна и называет это болезненным стремлением к богатству. Не боитесь, что я сообщу в газету?

Злость прошлась по душе. Надо работать по делу о хищении осмия; Леденцов и спецмилиция бегают, да и на контроле оно у прокурора города. А он тут разводит споры с колдуньей. Нет, не поэтому прошлась злость по душе, а из-за правды в ее словах. Рябинин уже не раз спотыкался: перед ворами и всякого рода хапугами он был морально обезоружен. Получалось так, что государство выступало за них, не очень беспокоясь, каким способом человек разбогатеет.

— Ираида Афанасьевна, вы знакомы с гражданкой Змеющенко Зинаидой Матвеевной?

— У меня клиентов много.

— Что же, делать опознание и очную ставку? — сблефовал Рябинин, потому что Змеющенко была в больнице.

— Знакомства не отрицаю.

— Признаете, что научили ее применять «дьявольскую воду»?

— Признаю.

— Признаете, что научили ее способу получения этой воды — обмыть некрещеного утопленного младенца?

— Признаю.

Рябинин онемел. Он ждал крика, ругани и каких-нибудь мистических выкрутасов; ждал какого-нибудь обморока с вызовом «скорой помощи» или ее бега к прокурору… Колдунья призналась.

— Гражданка Кулибич, значит, вы не отрицаете, что подстрекали гражданку Змеющенко топить ребенка?

— С чего вы так решили?

— Вы же научили взять некрещеного…

— Я много чему учу. А если вам посоветую залезть на крышу и прыгнуть? Прыгнете?

— Тогда какой же смысл в ваших советах?

— Очень большой: совет невыполним и человек успокаивается. Известный в психиатрии метод.

— Вы знали, что Змеющенко состоит на психучете?

— Откуда же?

— Она последовала вашему совету: украла ребенка и утопила.

— За дураков не отвечаю.

— Все-таки я вас привлеку за подстрекательство к убийству, — заверил Рябинин неуверенно.

Юридические вузы, школы и академии напекли тысячи адвокатов, которые буквально рыскали по городу в поисках работы. За хорошие деньги брались развалить любое дело. Недавно присяжные оправдали под чистую человека, который облил жену бензином и сжег. Адвокаты доказали, что жена не стоила доброго слова. Как корчилась в муках погибшая, присяжные не видели — они видели в суде плачущего мужа. Его и пожалели.

— Перейдем ко второму эпизоду: вы уморили Аржанникову.

— Глупости.

— Гражданка Кулибич, вы лечили, то есть незаконно занимались частной медицинской практикой, что повлекло смерть Аржанниковой.

— Я уже вам говорила, что не лечу, а облегчаю страдания.

— И не допускали к ней врача.

— Что, силой?

— Да, психической.

Она улыбнулась своей насекомной, или несекомистой, или насекомоядной улыбкой и спросила вкрадчиво:

— А от чего умерла старушка?

— У меня еще нет акта вскрытия.

— И не будет.

— Это почему же?

— Ее похоронили.

— Без вскрытия?

— Да, сын запретил тревожить тело восьмидесятилетней женщины.

Этого Рябинин не ожидал. Производить эксгумацию трупа? Но сын может и ее запретить. Оба криминальных эпизода делались нечеткими и какими-то приблизительными.

Ираида смотрела на следователя с откровенным превосходством. Он не мог бы описать ее лицо — не запоминается. Впрочем, смог бы: черные прожигающие глаза да улыбка насекомого. Сейчас ему хотелось не так привлечь ее к уголовной ответственности, как сбить с нее спесь.