— Ираида Афанасьевна, почему все прорицатели так комично серьезны?

— Потому что их дело серьезное.

— Почему у них совсем нет скромности и свои достижения они преувеличивают до мировых? Одна из ваших, массажистка, зовется теперь профессором…

— Мне нет нужды преувеличивать.

— Почему все вы делаете вид, что владеете тайнами, которыми обычные смертные не владеют?

— Мы ими действительно владеем.

— Я тоже одной владею. Хотите узнать на прощание?

— Очень.

— Ираида Афанасьевна, вы любите деньги. Деньги придуманы для удобства, а не для счастья.

Ацетон бетонировал основание креста. Обещали триста рублей. Ранняя майская жара работе способствовала: хорошо сох цемент. Иметь дело с камнем да бетоном бомж не любил. Иное дело сосна: податлива, пахуча, глаз радует смолистой желтизной. На кладбище должно пахнуть сосной и цветами. И легонько водочкой, поскольку горе тут витает…

Ацетон отер пот и сел покурить. Невесть откуда протянутая длинная рука Коли Большого поддела сигарету из его пачки. И как бы расплачиваясь за угощение, Коля поделился:

— Баба черная по кладбищу бродит.

— Сейчас?

— Ночью.

— То-то каменную плиту над моей головой иногда потряхивает, — догадался Ацетон.

— Может, выпивает кто?

— Нет, шаги.

— И что, по-твоему, за баба?

— Ведьма.

— Тебя страх не берет?

— Я двести грамм с вечера вдену, и пущай хоть танцует над головой.

Они помолчали. Жара разговору не способствовала, только. что распустившиеся деревья тень давали какую-то сетчатую. От сохнувшего бетона шел кислый запах.

— А может, и не ведьма, — решил Коля Большой.

— На Морской улице мужик жену насмерть убил — ведьмой оказалась.

— Как же он ее расшифровал?

— Это проще щепки: ведьмы не плачут.

— Совсем?

— Хочет, а слеза не идет.

Коля Большой встал и попрощался:

— До вечера.

В конце дня встреча неминуема, поскольку Ацетон получит деньги за работу. Фестиваль обещал пройти на высоком уровне.

Но до вечера долгонько и внутри организма все может сгореть. Ацетон вынул из кармана пузырек натуральный, с этикеткой, которая уведомляла, что в нем настой боярышника. Разумеется, на спирту. Количество жидкости этикетка не сообщала, но Ацетон определил это на глаз: граммов семьдесят пять. Он зажмурился, высосал — худо текло, — вытер губы сорванными березовыми листиками, теплыми и липкими. После всей процедуры вздохнул и глаза открыл широко…

Она, черная колдунья, стояла рядом и душила его каким-то приторным запахом, более сильным, чем тройной одеколон. Бомж вскочил:

— Чего?

Колдунья молчала. А может, и не колдунья, потому что волосы под шляпкой светлели, сама шляпка чернела, темные очки закрывали половину лица, и хрен его знает, что под стеклами.

— Ну? — еще раз спросил Ацетон.

— Ты блеял?

Он не понял, чего испугался. Ее молчания, ее черных очков или того, что под ними не просматривались глаза?

— Где я блеял?

— У ограды.

Выпитый боярышник смелости капнул.

— Ну, я блеял.

— Зачем?

— Кладбище для покоя усопших, а не для траханья.

— Ты сторож?

— Живу здесь.

— Иди сюда, — приказала женщина, ступив в чужую оградку и усаживаясь на крохотную скамейку.

Ацетон послушался и сел прямо на острые штакетники заборчика. Ему было бы удобнее, сними она очки. Поэтому попробовал высмотреть что-нибудь в ее одежде: длинный френч с металлическими пуговицами, туфли на толстом каблуке. А губы-то черные и разлепляются с трудом.

— Так зачем блеял?

— Дамочка, объявления о знакомстве я не подавал и тампаксами не торгую.

— Грубишь, Ацетон.

Она знала кличку. И его осенило поздненько, потому что боярышник отбил сообразительность: дело у нее к нему кладбищенское.

— Хотите могилку вырыть?

— Нет.

— Оградку починить, крест подправить?..

— Нет.

— Гробик индивидуальный?..

— Нет, — уже зло оборвала она. — Сперва ответь, зачем блеял, тогда и заказ будет.

— Чтобы пугнуть! — разозлился и Ацетон.

— Бесплатно?

— Что «бесплатно»?

— Блеял.

Это боярышник отбил сообразительность. Не могла же эта прилично одетая дама спрашивать, бесплатно ли он блеял. И Ацетон ответил народной мудростью, сказанной к месту и ни к чему его не обязывающей:

— Бесплатный сыр только в мышеловке.

— Думаю, теперь и в мышеловках сыр платный.

— Это к чему?

— Блеять надо тоже за плату.

— Дамочка, кто же станет платить за козье блеяние?

— Я.

Ацетон помолчал. Видать, пила она что-то покруче шампанского. Или похоронила здесь родственника и теперь не в себе. На кладбищах всегда водились блаженные. Ацетон вдаваться не стал.