Ответ на него до сих пор для Леонарда не очевиден, но математическое обоснование может стать одним из бриллиантов его исследований. Правда, князь заранее уточнил, что результаты работы в начале будет известны неширокому кругу людей, чтобы обеспечить княжеству превосходство в кораблестроении.

Леонардо хоть и был самолюбив и ценил общественное признание своих заслуг, но прекрасно понимал всю важность для княжества этих исследований и их секретный характер. Понимал это и князь, выделив и людей, и средства на опыты. Именно Юрий предложил начальные опыты проводить на моделях, и для этой цели в Левкополье был построен огромный бассейн, где Лео со своей командой и обосновался.

Кроме того, неожиданно для самого учёного, в нем возникла страсть к готовке новых блюд. Каждый вечер, после работы, он с женой отправлялся на рынок, чтобы пообщаться с продавцами и выбрать свежие продукты для ужина. Этот процесс был для него не просто покупкой, а настоящим ритуалом, в котором переплетались истории, споры, смех, экспрессивная торговля, дружеские подколы.

Со временем он освоил местные рецепты, добавив к ним свой итальянский взгляд на кухню. Его перфекционизм порой вызывал любопытные взгляды родных, например, когда он пытался приготовить плов, адаптируя его под свои итальянские привычки. Досталось и классическим итальянским блюдам, которые он тоже переделал под местные реалии и продукты. Тем не менее, никто не мог отрицать, что его эксперименты приносили радость, и вечера за столом становились праздником дружбы и взаимопонимания. Леонардо любил говорить в шутку, что, если его выгонят из математиков, от откроет небольшой ресторан и будет готовить там в свое удовольствие. На этой почве они сошлись с молодым князем, который тоже любил иногда выпустить пар на кухне, и даже создали совместное блюдо «пиццу», по-крымски наполненное грибами и баклажанами. Эти компоненты прекрасно росли на княжеском огороде.

Сечень 1188 года

Домослав из племени ратарей

Сидя в протопленном доме, Домослав привычными движениями мастерил прялку. По секретной технологии, как до этого делали его отец и дед, а до этого их отцы и деды. Секрет был в том, что делалась она из дерева и его корня. Это позволяло делать прялку, представляющую собой цельную конструкцию, которую невозможно было ни сломать, ни расшатать. Из корня делалось донце (на нем сидела пряха), а ствол становился столбом для поддержания ткани, иногда и рогаткой для плетения сетей.

По этой же технологии можно было сделать крепкие лавки, выбирая для них подходящую часть ствола. После его распила сучки укорачивали до одной длины. Такие лавки делались без единого гвоздя, при этом они отличались невероятной устойчивостью и надежностью, но сегодня Домослав сосредоточился на прялке.

Рядом сидел старший сын Мунк и помогал отцу перенимая науку. Теплый свет от печи перемешивался с резким светом из окон, окутывая место, где они мастерили, погружая его в уют и создавая спокойную атмосферу для работы. Легкий запах соснового дерева напоминал ему о родительском доме, о детских воспоминаниях, когда рядом с ним сидел отец, и точно так же, как он сейчас, расписывал детали своего ремесла. Каждый удар резца вызывал в его душе мелодию, сквозь которую пробивалась ностальгия. Благодаря простым движениям, бесформенный кусок дерева постепенно принимал форму прялки, а с ней возрождались и воспоминания. Он смотрел на сына, прижимавшего будущую прялку к столу, и указывал на мелкие огрехи, стремясь довести свое детище до совершенства, ведь как бы ни была работа идеальной, всегда оставался маленький недостаток, который следовало исправить, словно те недочеты в жизни, которые порой оставались незамеченными, но всегда давали о себе знать в самый неподходящий момент.

— Не спеши, сын, — Домослав направлял сына, помогавшего ему, слыша в своём голосе отголоски голоса своего отца, который давно так же передавал семейный секреты ему. — Каждый шаг важен, когда создаешь что-то, иначе ты просто наполняешь воздух шумом, а не созиданием.

Обернувшись, он заметил, как солнечный свет пробивается сквозь окошко, создавая теплые блики, что убаюкивали и отстраняли прочь все заботы. Сразу же нахлынули воспоминания о том, как с семей они покинули старые земли у Эльбы и по зову русского князя Юрия, пересекли моря, чтобы обрести новый дом.

Князь не обманул: их ждали, и ждали не просто так, а с тщательной подготовкой. Пять огромных, круглобоких кораблей приняли на борт около ста семей ратарей из Велетского союза, их скарб и домашний скот. В основном это были женщины, старики и дети. Мужчин разместили на трёх боевых галерах, сопровождавших парусники. Время в пути прошло с пользой, мужчины освоили азы матросского ремесла. Да и воинские навыки подтянули, заодно освоили русский, который хоть и был похож на их родной язык, но иногда говорившего было сложно понять.

Через три месяца пути, в начале руйня (сентября), они вошли в бухту Лестригонов. На её берегу стоял порт, а неподалёку — небольшая крепость квадратной формы, сложенная из красного кирпича. Сторона крепости достигала четырёхсот шагов, а толщина стен — семи. По углам возвышались четыре пятигранные башни-бастионы, увенчанные скорпионами. Снаружи крепость окружал ров глубиной в четыре человеческих роста и вал. В отличие от других крепостей, за валом не было посада — лишь огромное открытое поле. Сам посад раскинулся на западной стороне бухты, стремительно разрастаясь. Главные ворота крепости смотрели на северо-восток, к морскому порту, а на юго-западе стояли Константинопольские ворота.

Местный воевода лично встретил переселенцев на пристани, окружённый свитой из воинов и советников. Его речь была краткой, но тёплой: он обещал защиту, землю и свободу от прежних тягот. Ратари, уставшие от долгого пути, слушали его с надеждой, хотя в глазах многих читалась тревога. Женщины, держа за руки детей, оглядывали новые земли, а старики, опираясь на посохи, шептали молитвы.

Однако в крепость их не повезли. В порту весь скарб перегрузили на подводы, направившиеся в посад, именуемый местными, как и крепость, Жерло. Там их поселили в длинных кирпичных четырехэтажных домах, которые звались общежитиями.