Я в одиночестве оседлал Грома и выехал на пустынные улицы. Город еще спал, окутанный предрассветной дымкой. Сегодня за мной не ехала шумная ватага друзей. Сегодня я был один на пути к своему приговору.

Полковой плац встретил меня мертвой тишиной. Весь лейб-гвардейский Гусарский полк был выстроен в идеальном парадном порядке. Лица у всех были каменные — от полковника Давыдова, стоявшего перед строем, до последнего гусара. Все участники «побоища» стояли в первых рядах. Мы ждали. Напряжение висело в воздухе, его можно было резать ножом.

Ровно в девять часов утра со стороны города донесся нарастающий гул. На плац въехала кавалькада. Впереди — эскадрон кавалергардов в сверкающих кирасах. За ними — роскошная карета, окруженная свитой высших генералов.

По полку пронесся едва слышный вздох. Из кареты вышел он.

Государь Император Александр I.

Рядом с ним — военный министр Барклай-де-Толли, генерал Уваров и другие высшие чины армии. Я смотрел на живого императора из учебников истории, и меня охватывал благоговейный трепет. Вся нереальность моего положения вдруг стала осязаемой.

По приказу Государя вперед выехал Барклай-де-Толли. Его сухой, четкий голос разнесся над замершим полком. Он говорил о чести, о долге, о недопустимости самовольства. А потом его тон изменился.

— Однако, — продолжил министр, — Государю доложено об истинных причинах произошедшего. Оскорбление, брошенное вашему товарищу, было оскорблением всей гвардии. И вы, защищая честь мундира, проявили истинный дух братства, который и должен отличать элиту русской армии! Государь Император гордится тем, что в его гвардии служат офицеры, для которых честь — не пустое слово!

По рядам гусар пробежала волна облегчения и с трудом сдерживаемой гордости.

— Однако, — голос министра снова стал жестким, — закон есть закон. Императорский указ о запрете дуэлей был нарушен. За это последует наказание. Но, принимая во внимание исключительные обстоятельства и проявленную доблесть, Государь проявил монаршью милость. Все участники получают по пятнадцать суток ареста на полковой гауптвахте.

Это была победа. Оглушительная, немыслимая победа.

В этот момент ко мне подъехали полковник Давыдов и один из свитских генералов.

— Поручик Бестужев-Рюмин, Его Императорское Величество желает говорить с вами лично.

Все взгляды обратились на меня. Сердце бешено заколотилось. Следуя за генералом в сторону императора, я испытывал огромное облегчение.

Все закончилось. Закончилось лучше, чем можно было представить. И в этот момент меня пронзила новая, отчаянная мысль.

«Сейчас. Это мой единственный шанс. Я должен сказать ему. Предупредить о войне. О Наполеоне. Даже если меня сочтут сумасшедшим, я должен попытаться!»

Эта мысль затмила всё. Я подъехал к императорской свите. Спешился. Моя решимость была абсолютной. Я сделал шаг в сторону Государя. Второй.

И тут, на идеально ровном месте, мой сапог зацепился за небольшой, предательский камень, которого я не заметил. Я потерял равновесие, нелепо взмахнул руками и со всего размаху рухнул, ударяясь головой о другой острый камень, выступающий из брусчатки.

В глазах мелькнуло удивленное лицо Императора, а затем — полная, абсолютная темнота.

Эпилог

Темнота.

Густая, вязкая, абсолютная.

Первым вернулся звук — монотонный, назойливый писк, который сверлил мозг с методичностью полкового барабанщика. Что это? Сигнальный колокол? Странная птица?

Затем пришел запах. Не дым костра, не прелая листва, не терпкий пот коня после долгой скачки. Резкий, химический, стерильный запах спирта. Лазарет? Меня ранили? Последнее, что я помнил — удивленное лицо Императора и твердый, безжалостный камень…

Я попытался пошевелиться, но тело показалось чужим, ватным и неподъемным. Мышцы, привыкшие к ежедневным тренировкам и весу сабли, едва слушались. Что-то кололо тыльную сторону ладони.

Я с усилием разлепил веки.

Надо мной был идеально ровный белый потолок, по которому ползла трещина, похожая на карту неведомой реки. Безжизненный, мертвый свет лился от длинных стеклянных трубок. Рядом со мной на металлической стойке висел прозрачный мешок, из которого по тонкой трубке в мою руку капля за каплей сочилась бесцветная жидкость.

Инстинкт сработал раньше разума. Моя правая рука дернулась к бедру, пальцы привычно сжались, ища холодную, знакомую рукоять «Сокола». Но вместо нее я нащупал лишь тонкое, колючее больничное одеяло. Пустота. Там, где должна была быть моя сабля, моя честь, мое продолжение, была унизительная, звенящая пустота. И эта пустота была страшнее любого ранения.