Дверь палаты с грохотом распахнулась, и внутрь, сшибая все га своём пути, буквально влетел Толик. Осунувшийся, бледный, с всклокоченными волосами и красными от бессонницы глазами. От него пахло несвежей одеждой и дешевым кофе.

— Олежа! Ты очнулся! Господи, ты очнулся! — он бросился ко мне, спотыкаясь, схватил мою здоровую руку. Его собственная дрожала. — Живой! Я уж думал, всё…

Он говорил, и его слова, такие знакомые и в то же время абсолютно чужие, падали в мое сознание, не находя себе места.

— Ты в коме был! Три недели! В аэропорту поскользнулся, виском об колонну… Врачи говорили, шансов почти нет… Мы тут с ума сходили!

Я слушал его, но не слышал. В моей голове стояла оглушительная тишина, в которой эхом отдавался грохот копыт, предсмертный хрип врага и тихий шепот Антонины: «Вернись…».

Я смотрел на родное лицо Толика, на пластиковую бутылку с водой на тумбочке, на проплывающие за окном машины — и понимал: всё. Кончилось.

Это не был сон.

Та жизнь была настоящей.

Но я вернулся.

И в груди вместо радости от спасения разливалась лишь одна безмерная, холодная, разрывающая душу тоска. Тоска по миру, где воздух пах свободой, а за честь платили кровью. Тоска по братьям, которых я оставил там, на том плацу. Тоска по женщине, которую я уже никогда не увижу.

Выписка из больницы ощущалась не как освобождение, а как ссылка. Через несколько дней я вернулся в свою шикарную квартиру в центре Москвы. Умный дом приветливо моргнул подсветкой, кондиционер выдохнул порцию идеально очищенного воздуха. Всё было стерильным, выверенным и невыносимо чужим.

Толик суетился вокруг, не умолкая ни на секунду. Его голос, обычно такой привычный, теперь казался неестественно громким на фоне той тишины, к которой я привык — тишины, нарушаемой лишь фырканьем коней и скрипом седел.

— … ты просто не представляешь, какая волна пошла! Хештег #ОлегЖиви вышел в топ! У нас миллион новых подписчиков, которые пришли на сочувствии! Мы это так монетизируем, Олежа, так монетизируем!

Он тыкал мне в лицо экраном смартфона, где мелькали соболезнующие посты и заплаканные эмодзи. А я смотрел на всё это и не чувствовал ничего. Абсолютно.

Мир, которым я так гордился, казался пародией на самого себя. Оглушительный рёв машин за панорамным окном резал слух после чистого пения птиц в саду Антонины. Яркий, агрессивный свет экрана смартфона вызывал приступ головной боли. Я сварил себе кофе — напиток получился горьким, с химическим привкусом, не идущим ни в какое сравнение с простым, обжигающим чаем из самовара.

Я открыл дверь гардеробной. На вешалках ровными рядами висели дизайнерские шмотки, стоившие целое состояние. Я взял в руки шелковую рубашку, ощутив её тонкую, почти невесомую ткань. Тряпка. Я вспомнил грубую, тяжелую шерсть алого гусарского доломана, вес серебряных шнуров на плече, надежность и честь, вшитые в каждый стежок. Моя прежняя жизнь, с её бесконечной погоней за хайпом и лайками, казалась не просто пустой и фальшивой — она казалась стыдной.

— Олежа, нам надо что-то делать с налоговой, — прервал мои размышления Толик, входя в комнату. Его лицо из восторженного стало озабоченным. — Пока ты тут лежал, они дело завели. Счета арестованы. Нам нужно бежать, как и договаривались. Сейчас последний шанс.

Старый Олег Лайфхакер вскочил бы, начал метаться по комнате, кричать, паниковать. Но вместо него на Толика посмотрел поручик Бестужев-Рюмин. Я медленно повернулся от гардероба. Моя спина была прямой, плечи расправлены. Я спокойно допил свой остывший кофе и поставил чашку на стол.

— Хватит бегать, Толян. Гусары не бегают.

Толик замер, его челюсть отвисла.

— Ты… ты в своем уме? Какие на хрен гусары? Они же тебя… посадят!

— Собирай юристов, — мой голос звучал ровно и тихо, но в этой тишине была сталь, от которой Толик невольно попятился. — Завтра мы идем к ним сами. Я признаю всё. Мы заплатим все штрафы и пени. Продадим квартиру, машину — всё, что потребуется. Я больше не буду жить, оглядываясь через плечо. Понимаешь?

Толик смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он видел знакомое лицо, но слышал чужой голос. Он не узнавал своего друга.

Прошло несколько месяцев. Как я и сказал Толику, гусары не бегают. Я встретил налоговый шторм лицом к лицу. Это стоило мне почти всего: шикарная квартира, быстрая машина, остатки на счетах — всё ушло на погашение долгов и штрафов. Я переехал в скромную однушку на окраине Москвы, с окнами, выходящими на шумную эстакаду. Мой блог «Олег Лайфхакер» замолчал. После жизни, где каждый день мог стать последним, учить людей выбирать правильный смузи казалось не просто глупым, а кощунственным.

В один из серых осенних дней, бесцельно бродя по городу, я наткнулся на старый книжный магазин. Что-то заставило меня войти внутрь. Меня окутал густой запах старой бумаги, пыли и кожаных переплетов. В тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц, я бродил между высокими, уходящими в потолок стеллажами, сам не зная, что ищу.