— Алексин? — удивленно произнес я, узнав в одном из новоприбывших молодого корнета, который оставался на охране складов. — Какого черта ты здесь?

Алексин, услышав мой вопрос, поднялся с места, подошел ближе и плюхнулся рядом.

— С пробуждением, корнет! Мы теперь все здесь! Утром явился сам поручик Чаадаев с караулом. Сменили нас, а нам объявили, что мы проявили «самоуправство», и теперь отправляемся под арест. Затем нас привели сюда.

Он говорил это не с обидой, а с какой-то мальчишеской гордостью. Видимо, юному Алексину наше заточение казалось вполне достойным фактом биографии.

— Но это еще не все, граф! Вы не представляете, что в полку творится! Мы — герои! Весь полк только об этом говорит! И Как вы вшестером семерых вооруженных до зубов поляков побили!

В общем, это, конечно, и смех, и грех. За какие-то несколько часов наша импровизированная гауптвахта превратилась в самое популярное место. К щелям в стене сарая то и дело подходили сослуживцы.

— Бестужев! Ржевский! Алексин! Марцевич! Держитесь, орлы! — Бодро вещал кто-то снаружи.

— Граф, наше почтение! Устроили вы им взбучку! — донеслось с другой стороны.

Я сел, прислонился к теплой от солнца стене и усмехнулся. Ситуация, конечно, слегка абсурдная. Мы под арестом, нам грозит трибунал, но в глазах всего полка наша компания стала героями.

Сидеть быстро надоело. Я решил встать, выйти на улицу и размять ноги. Бежать, естественно, никуда не собирался — слово офицера есть слово офицера. Просто хотелось подышать свежим воздухом.

Я вышел из сарая и принялся не спеша прогуливался по задворкам усадьбы. В этот момент вдруг откуда-то со стороны раздались тихие, неуверенные звуки гитары, и почти сразу из-за угла, с инструментом наперевес, появился корнет Орлов.

Он остановился в нескольких шагах от меня. На его лице была странная, кривая ухмылка. Орлов выглядел так, будто готовился к представлению.

— Граф, — произнес этот бесячий тип с преувеличенной вежливостью. — Я пришел исполнить свой долг чести. За мной, знаете, остался должок. А я страсть как не люблю иметь долги.

Не дожидаясь ответа, он ударил по струнам и затянул тонким, нарочито пафосным голосом, глядя куда-то поверх моей головы:

— О, Бестужев, наш герой, наш Ахилл! — Ты врагов не саблей, а умом сразил! — Словно лев, ты ринулся в неравный бой, — И теперь гордится полк тобой!

Это было не восхваление. Это было издевательство. Он пел громко, фальшиво, вкладывая в каждое слово столько приторного пафоса, что меня начало подташнивать. Он не просто исполнял условие нашей дуэли — он превратил его в фарс, в насмешку, выставляя меня не героем, а персонажем глупой, ярмарочной песни. Он пытался унизить меня моим же оружием — иронией.

Я молча смотрел на него. Его ухмылка становилась все шире. Орлов ждал моей реакции: гнева, возмущения. Но я просто стоял, слушая его выступление с абсолютно непроницаемым лицом. Когда он закончил свой куплет и с театральным поклоном замолчал, я медленно, очень медленно ему поаплодировал.

— Браво, корнет, — мой голос звучал абсолютно спокойно, — Прекрасное исполнение. Но рифма «Ахилл — сразил» несколько хромает. Простовата. Уровень деревенского скомороха. Поработайте над этим. Жду вас завтра. С новой одой. Надеюсь, вы не скатитесь до «любовь-кровь» или «глаза-слеза». Все-таки от человека с вашими амбициями и вашими талантами хотелось бы чего-то большего.

Я развернулся и, не оборачиваясь, пошел обратно к сараю, оставив опешившего Орлова одного с его гитарой и кривой ухмылкой, которая медленно сползала с лица поручика.

Прошло несколько часов, и в нашем сарае-гауптвахте начала расти отчаянная скука. Первоначальный ажиотаж, как и приток «сочувствующих» схлынул. Весь полк отправился на обед, а мы остались наедине с пылью и запахом прелого сена.

Ржевский сначала пытался поддерживать боевой дух, предлагая играть в кости, но азарт быстро угас. Без вина и денег игра казалась пресной. Затем кто-то затянул унылую песню о разлуке, но и она оборвалась на втором куплете.

— Скука смертная, господа, — протянул корнет Алексин, лениво ковыряя сапогом пол. — Хоть бы в карты перекинуться, да и тех нет.

— А давайте истории травить, — неожиданно предложил Ржевский. — У каждого, поди, есть что рассказать. Про первую дуэль, про первую любовь… или про первую порку.

Идея была встречена с энтузиазмом. Гусары, рассевшись в кружок на сене, принялись рассказывать байки: смешные, хвастливые, иногда грустные. Я слушал их вполуха, с удивлением отмечая, что эти молодые, отчаянные ребята, готовые рубить врага направо и налево, в своих рассказах выглялели обычными парнями, которые тосковали по дому, влюблялись в недоступных красавиц и боялись гнева отцов.