Почему-то вежливость и хорошее воспитание в современном мире некоторыми особо одаренными личностями приравнивается к слабости, к приглашению сесть на горб и понукать, чтобы быстрее везли в сладкое будущее.

Я этого никогда не могла понять, никогда и не пойму. Поэтому оставалось только стиснуть зубы и достойно завершить эту непростую битву.

Родителям Ольги явно не терпелось уйти. Даже невооруженным взглядом было заметно, как всего за несколько минут они осунулись, как посерела мать, как опустились плечи у отца. Если сначала взгляд Василия полыхал праведным отцовским гневом и яростью, то теперь он старательно смотрел куда угодно, но только не на нас.

Стыдно. И нам, и им. Всем. Кроме Оленьки.

Вот у этой проблем со стыдом и совестью точно не было. Она все еще продолжала качать права. Верезжала, что им нельзя уходить, что нормальные родители должны отстаивать честь дочери, чего бы это им не стоило. Увы, понять, что честью там и не пахло, она была не в состоянии.

Не добившись от них продолжения разборок, Ольга снова перекинулась на нас.

— Мошенники! Я этого так просто не оставлю! Я по судам пойду!

— Иди уже, болезная, иди, — устало отмахнулась я.

— Вы думаете, у меня связей нет?! Еще как есть! Я найду на вас управу.

— Ищи. Только дверь не забудь за собой закрыть, — я взглядом указала на выход, — посторонним здесь не место.

Поняв, что все, что могла, уже профукала, и терять ей больше нечего, она окончательно растеряла все тормоза.

— Ты мне должна, — ткнула в мою сторону пальцем, — раз не даешь своему мужику лишней копейки потратить, то сама и расхлебывай. У меня из-за него все пузо в растяжках, десять лишних килограмм и титьки отвисли. Так что давай, раскошеливайся. Мне восстанавливаться надо!

Вот тварина беспринципная.

Ладно.

Я взяла со стула сумочку, достала из нее кошелек, а из кошелька купюру в пять тысяч. Подошла к пышущей Ольге и хлопком вложила деньги в ее протянутую ладонь.

— Держи. Ни в чем себе не отказывай.

— Издеваешься? Пять тысяч?! Думаешь откупиться от меня этими копейками? Мое тело и гордость стоят гораздо дороже!

— Этого вполне хватит для того, чтобы заклеить рот скотчем. Похудеешь, растяжки замажешь тональником, купишь себе утягивающие труселя, заправишь в них титьки и будешь красоткой.

Грубо?

Да и пофиг.

Ольгу затрясло:

— Он все равно от тебя уйдет, не ко мне, так к кому-то другому, — прошипела она. — Наверняка после нашего секс-марафона он распробовал, каково это, совокупляться с молодой да сочной, а не с дряблой курицей. И сейчас поддерживает тебя, только чтобы бабки не потерять, а сам как голодный волк рыщет по сторонам в поисках приключений. Так что жди… сука старая… готовься. Все равно твое место будет на помойке… Ай!

— Пошла вон, дрянь, — прорычал Глеб и, схватив ее под руку, безжалостно вышвырнул из конференц-зала.

— Глеб, — завопила она, – аккуратнее, я вообще-то недавно родила.

— Да мне насрать! Еще раз попадешься на глаза, я тебе ноги с корнем выдеру!

Она аж присела. Не ожидала, что обычно сдержанный Прохоров все-таки сорвется, была уверена, что ей и дальше все будет сходить с рук.

— Я пожалуюсь…

— Вали! — Глеб жестом подозвал охранника, делающего обход этажа. — Выведи отсюда эту шалаву! И чтобы на пушечный выстрел к зданию не подпускали.

Ольга сопротивлялась, возмущалась, рыдала, но ее все-таки увели. Пять тысяч она, кстати, забрала. Все-таки дешевая гордость у отдельных представителей нынешнего поколения.

Разобравшись с мерзавкой, муж вернулся в конференц-зал. Подошел ко мне размашистым шагом и обнял, крепко прижав к груди.

— Глеб… — я попыталась отстраниться, но он не отпустил.

— Я чертовски виноват перед тобой. Из-за меня тебе все это пришлось пройти. Прости, Тань. Пожалуйста, прости, — голос надломленный, горький. — И не вздумай слушать ее. Она просто тупая, дешевая овца, судящая всех по себе. А ты… ты лучшее, что случилось в моей жизни.

— Но ты не можешь отрицать, что она и правда моложе, сочнее… красивее, — криво усмехнулась я, чувствуя, как начинало подпекать глаза. Только слез мне сейчас не хватало, — и как бы я ни ухаживала за собой, как бы ни молодилась…

— Прекрати. Я всегда тобой восхищался, восхищаюсь и буду восхищаться. И даже, когда через пятьдесят лет мы будем бродить с тобой где-нибудь среди предгорных виноградников, я буду считать тебя самой прекрасной из женщин.

— Думаешь, через пятьдесят лет мы еще будем вместе?

— Будем. И даже не надейся от меня избавиться, — натянуто усмехнулся он, — я всегда буду рядом, как бы ты не сопротивлялась. Не знаю, за какие такие заслуги судьба мне тебя подарила, но я до конца своих дней буду доказывать, что достоин ее подарка.