Она спросила у медсестер, где лежит ее мать, и быстро зашагала в палату двести сорок пять. Там за стеклянной стеной-окном лежала мама, рядом шуршал аппарат искусственной вентиляции легких. Белый пластырь, наклеенный крест-накрест, удерживал дыхательную и питательную трубки. Металлические бортики с обеих сторон кровати, как и изголовье, были слегка приподняты. Бледное лицо почти сливалось с белой подушкой.

Кругом пищали, гудели и мигали огоньками приборы.

Фрэнки сделала глубокий вдох. Маме было пятьдесят два, но сейчас она выглядела древней, высохшей, слабой.

— Привет, мам. — Она медленно подошла к кровати и вытащила медкарту.

Внутричерепное кровоизлияние. Дыхательная недостаточность.

Она положила карту на место.

— Плевать на статистику, правда, мам? Ты сильная. Я знаю.

Она посмотрела на ее почти прозрачную кожу, на впалые щеки и закрытые глаза.

Фрэнки хотелось заглушить сопение аппарата ИВЛ, убедиться, что мамины легкие сами качают воздух, но она была слишком опытной медсестрой, чтобы дать себя обмануть. Она знала, что после инсульта пациенты на ИВЛ умирают в первые несколько недель.

Тыльной стороной ладони она провела по маминому влажному, теплому лбу.

Послышались шаги, она знала, кто это.

Папа. Человек, который называл ее бусинкой, носил на плечах, весело подбрасывал в воздух. Человек, ради которого она пошла на войну. Хотела, чтобы он ей гордился.

Он замер в дверях.

Фрэнки оглянулась.

Он долго смотрел на нее, словно размышлял, как поступить, затем медленно прошел в палату и встал с другой стороны кровати. Пальцы Фрэнки стиснули металлический бортик. Она отметила, как отец загорел, хотя всего лишь май — явно мотается по строительным площадкам, инспектируя их под жарким солнцем Южной Калифорнии. На нем была голубая синтетическая рубашка, криво застегнутая, и бежевые штаны. Широкий ремень был туго затянут — папа явно похудел.

— Ты даже не позвонил, — сказала она.

— Я не смог.

По тому, как надломился его голос, Фрэнки осознала, что не смог он от страха, а не от злости.

— Когда это случилось?

— Два дня назад. У нее болела голова. — Голос звучал тихо и незнакомо. — Я попросил ее не ныть.

Фрэнки чувствовала его боль.

— Она справится, пап.

— Думаешь? Ты ведь медсестра. Ты должна знать.

— Она сильная, — сказала Фрэнки.

— Да.

— Нас осталось только трое, папа.

Он наконец посмотрел на нее, в глазах стояли слезы. Их семья уже потеряла Финли и теперь в любой момент могла лишиться и мамы — пока ты отворачиваешься, вздыхаешь или злишься.

— Ты останешься? — спросил отец.

Он тоже это почувствовал. Они — семья. Какой бы хрупкой, разорванной ни казалась их связь, внутри нее имелся прочный стержень, за который можно было ухватиться.

— Конечно, — ответила Фрэнки.

Следующие два дня Фрэнки почти не отходила от матери. Она подружилась со всеми медсестрами отделения, каждое утро приносила им пончики. Она часами сидела у маминой кровати, читала ей вслух, болтала обо всем, что приходило в голову, смазывала ей кремом руки и ноги. Отец проводил в больнице любую свободную минуту, но Фрэнки видела, как тяжело ему тут находиться. Каждый день он на пару часов уходил на работу, чтобы (как думала Фрэнки) не видеть, не чувствовать эту боль, но потом всегда возвращался и садился рядом с женой и дочерью. Он рассказывал маме об их юности, о том, как добивался ее руки, посмеивался над реакцией семьи Александер. Фрэнки многое узнала об отце — больше, чем за все эти годы, — она поняла, как сильно он любит свою семью, но друг с другом они этого не обсуждали.

Сегодня — наконец — маму отключали от аппарата ИВЛ.

— Что это значит? — в третий раз спросил папа, пока они ехали в лифте.

— Если все пойдет хорошо, а состояние будет стабильно, ее выведут из комы и уберут дыхательную трубку.

Папа изменился в лице. Плечи опустились, он сгорбился и будто стал меньше ростом.

Раньше она взяла бы его за руку и обоим стало бы полегче, но время залечило далеко не все раны. Две ночи Фрэнки провела в своей приторно-розовой спальне и два раза приготовила ужин, они даже поговорили с отцом, но только о маме. Возможно, все остальное было сейчас просто неважно. Отцовское молчание больше не злило и не ранило Фрэнки. Ему было тяжело, и она это понимала. Без мамы он словно потерялся — не знал, что делать, кем быть и что говорить. Шумный локомотив, который провез ее через все детство, сошел с рельсов.

Двери лифта открылись. Фрэнки с отцом прошли по коридору и остановились у стеклянной стены маминой палаты.

В шесть утра в отделении реанимации было тихо. Вокруг маминой кровати толпилась целая команда медсестер, они проверяли показатели.

— Что, если она не сможет… — Голос сорвался, и отец не закончил вопрос.

Дышать сама.

— Самое время помолиться, — пробормотала Фрэнки. Она почти прижалась к стеклу, вслушиваясь в то, что говорят медсестры.

Верхнее давление…

Сколько, двадцать три? [38]

Все идет хорошо.

Показатели стабильны.

Фрэнки вглядывалась в экраны мониторов.

Медсестры переглянулись, покивали друг другу. Одна из них сняла телефонную трубку и доложила врачу.

Выслушав ответ, медсестра кивнула и повесила трубку.

Выводим ее из сна.

Фрэнки почувствовала, как отец придвинулся к ней. Они почти касались друг друга. Смотрели и ждали.