Одним прохладным вечером спустя две недели после возвращения Фрэнки сидела на террасе, поджав ноги и завернувшись в плед. На ней была рваная армейская футболка и мешковатые шорты. Одежда пахла плесенью, сыростью и пылью, но это странным образом успокаивало. Она потягивала холодный мартини и лениво смотрела по сторонам.

Она была дома, в своем саду, где скоро сиреневым цветом должна была распуститься джакаранда — садовники часами будут сгребать опавшие цветы. Этот двор словно застыл во времени, здесь ничего не менялось. Мир снаружи мог распадаться на части, но за этими стенами всегда царили тишина, спокойствие и коктейли. Может, поэтому люди и возводят стены — чтобы спрятаться и не видеть.

Последние несколько дней вся семья старательно проводила политику разрядки — о войне никто не говорил. Фрэнки ненавидела каждую секунду этого представления, стыд родителей словно раздевал ее догола, терпеть вечно она не сможет. Нужно было продержаться до возвращения Рая. Она не говорила с родителями о Рае и об их чувствах, она вообще ни о чем с ними не говорила. Только о погоде, еде и саде. Всегда нейтральные темы. Это был единственный способ держать себя в руках.

— Назову его «Побережье», — сказал папа, держа во рту сигарету и наливая «Манхэттен». — Или «Утес».

Фрэнки слушала, как отец говорит про работу, и делала вид, что ей интересно.

Она старалась как могла, старалась быть той, кого они растили, кого хотели видеть. Она не суетилась, почти всегда молчала, не вспоминала войну. Вела себя хорошо. Ее молчание их, похоже, нисколько не смущало.

В этом напускном спокойствии было что-то опасное. Словно каждое проглоченное слово медленно отравляло ее изнутри.

Она сосредоточилась на мартини. Уже втором. Пила и думала, что на войне могла бы убить за этот ледяной напиток.

Папа подошел к проигрывателю и поменял пластинку. Заиграли «Девочки из Калифорнии».

— Выключи это дерьмо, — прорычала Фрэнки.

Родители замерли и уставились на нее.

— Кем ты себя возомнила? — спросил папа.

Фрэнки резко поднялась.

Она чуть не прокричала: «Посмотри на меня! Это я».

— Я здесь, папа, — сказала она, голос дрожал. — Это я, твоя дочь, которая вернулась с войны.

Он повернулся к проигрывателю и занялся стопкой пластинок.

Фрэнки чувствовала, как внутри снова закипает ярость, переполняет ее, рвется наружу.

Она подошла к бару, схватила бутылку джина и, громко хлопнув дверью, направилась в спальню.

Фрэнки с криком проснулась, сердце колотилось, пот тек градом.

Она вывалилась из комнаты в тишину спящего дома.

На часах пять двадцать три.

Она подошла к телефону на кухне, подняла трубку и набрала номер Барб. Конечно, придется отвалить кучу денег, междугородние звонки стоят дорого, но ей была нужна ее лучшая подруга.

Барб ответила после второго гудка:

— Алло?

— Привет, — тихо сказала Фрэнки. Прижав трубку к уху, она сползла по стене и села на линолеум. — Я… тут решила позвонить. Узнать, как ты. Как мама?

— Фрэнки? Как дела?

— Давай не обо мне. Я знаю, как ты скучаешь по брату…

— Фрэнки, все хорошо?

Фрэнки замотала головой.

— Нет, не хорошо, — прошептала она.

— Я получила письмо. Твои правда всем рассказывали, что ты учишься за границей? Кошмар.

— Ага, — выдохнула Фрэнки.

— Черт, это ужасно, — сказала Барб.

— Как прошло твое возвращение? Плохо?

— Ага, но у мамы в квартале полно ветеранов. Врать мне не приходится. Я знаю одно: через это нужно пройти, нужно потерпеть. Продержаться. Со временем все наладится.

Это слегка обнадежило Фрэнки.

— Скоро вернется Рай. Как-то так. Знаешь, если он предложит переехать к нему, я соглашусь.

— Ты? — рассмеялась Барб. — Где же наша мисс Сначала Кольцо?

— Ее больше нет, — сказала Фрэнки.

— Да уж. Жизнь слишком коротка, нам ли не знать. Закатишь вечеринку в честь его приезда? Может, мне удастся уломать Этель на путешествие в ваш Ла-ла-лэнд.

— Я как-то не думала о вечеринке.

— Мы обе знаем, как тяжело возвращаться. Тортик точно не повредит.