Дедко во всем прав оказался: не дали ей зерно в коробе размешать. Отрок, что за закромами присматривал, вниз спустился и приставать начал. Девка еле отбилась. Жаловалась потом любовнику. Дура. Но все одно жалко. Красивая и сгинула зазря.

А латы эти мстить пришли. Киевский воевода и плесковский князь знатно их обидели. И не только смердов, но и бога ихнего. Капище отыскали, разграбили и сожгли.

Такое не прощают.

— Сидит, — Борич вздохнул. Пришла, села и сидит.

— Давно ли? — спросил Дедко.

— Так с травня. Как вернулись гости торговые без него, так и началось. Каждый день. Не уследишь, сюда бежит. Сядет и сидит. Не плачет, не говорит. Сидит и все. На каменюке этой.

Камень, большой, в полсажени высотой, врос в берег в пяти шагах от пристани. Дева, о которой говорили, сидела на самой верхушке, поджав под себя одну босую ногу, а другую выпростав из-под рубахи. Нога была маленькая и нежная. К пятке прилип песок, но видно было, что босиком деве ходить не в обычае. Глаза у девы были пустые, ротик приоткрыт, а дышала ровно, будто спала.

— Почему тут? — спросил Дедко.

— Так отсель они отошли тогда, — сказал Борич. — Тут они прощались. Свадьбу по весне думали. Как вернется.

Годков Боричу под полсотни. Седина в бороде. Дочка — последыш. Любимица.

— А стало с ним что? — спросил Дедко. — Убили?

— Ага. Степняк подбил. Случайной стрелой да прямо в сердце угодил. Они по стрежню шли, мирно, а тут — стрела. И сразу насмерть.

— Кто рассказал? — Дедко тоже смотрел на деву. Бурый заметил: лоб пестуна пошел морщинами. Что-то ему в словах старшины не нравилось.

— Братучада мои, — сказал Борич. — От брата младшего, покойного. Они рядом были, видели.

В Новгород Дедко с Бурым пришли по осени. На ярмарку. Друзей или должников у Дедки здесь не было. Потому остановились на постоялом дворе Неревского конца. Жили седмицу. Дедко денег не жалел: пили-ели вкусно. Себе дед девку купил. Холопку. За две серебрушки. Жить, пока не наскучит.

Хозяин двора и девки думал: ненадолго. Дедко старый, полюбит день-два и устанет. Теперь вот грустил, что так мало взял.

А девка, напротив, довольством лучилась. И от утех, от жизни легкой, от кормежки доброй.

Бурый тоже себе подружку нашел. Прелюбопытную. Бабу-воительницу из служилых здешней городской сотни.

Сотня та, в отличие от дружины княжьей, каждодневно службу не несла. Собиралась, когда мужи городские решали на кого-нить войной идти. Или на них кто-то. И были в той сотне разные вои. Но женка одна. Вот эта.

Доселе Бурый не знал, что такие бывают. Женка, что силой с неслабым мужем могла потягаться, и с оружьем всяким управлялась ловко. Сам-то Бурый не видел, но верил. Отчего ж не верить, если правду говорят. По виду и не усомнишься, что сильна и ловка. Особенно, если тело ее голое обнимаешь.

Звали подружку Рода, но то было не словенское имя, а нурманское. Рода Фроддотир. Была она в воинской сотне, но в строй ее не ставили. Было для не особое дело: новгородских жен, дочерей из сановитых оберегать. Важное дело, какое не всякому мужу доверишь.

Не сказать, что Рода красива: не пышна совсем. Только волосы дивные густые белокурые, до середки бедер. Хоть завернись как в плащ, хоть в косу заплети и под шлем укладывай. Рода так и делала. Сама о том сказала.

Не пышна, не мякотна, зато Бурому — в самый раз. Когда с ней любился, не боялся, что тот, кто в нутре у него, вылезет и поломает подружку. Эту и настоящий медведь не поломал. Тоже рассказывала.

И ведунов она не боялась. Вообще ничего не боялась. Сказала: страх пропал, когда мать и брата чудины убили. А она — их.

Отец ее тогда в походе был. С княжьей дружиной. Чудины узнали и пришли. Детинец княжий взяли, побили всех и, разделившись, пошли по дворам. Двор гридня Фродо тоже не миновали.

Первого чудина Рода на нож взяла, когда ссильничать ее хотел. Легко вышло, не ждал от девки такого. А трех других из отцовского лука упокоила. По одному, когда те разбежались подворье грабить.

Ее бы тоже убили, наверное, когда стали бы этих четырех искать, но повезло. Мимо варяжская лодья шла. Увидели варяги, что в городке бедуют и остановились.

Против варягов чудины не пошли. Сразу в лес побежали.

Было тогда Роде пятнадцать зим.

Отец, вернувшись, из княжьей дружины ушел. Забрал дочь и в Новгород переселился. Стал полусотником городской рати и дочку с боевым железом обращаться научил. Не по обычаю, да, но у нурманов девы-воительницы не в диковину. Только воинское посвящение у них особое: не Тору, а темной Фрейе.