— Как это? — испугался Бурый. — Я ж уже ведун! Ты сам сказал!

— Я сказал: сила в тебе проснулась, — поправил Дедко. — А сила без ума — это не ведун, это баран дурной. Толку от него — шерсть да мясо. А поскольку шерсти в тебе чуть, то тебя, малой, сожрут вскорости. Как уйду я, так тебя и схарчат. Будут косточки твои глодать и меня благодарить, что такого упитанного барана вырастил. Хочешь так?

— Не хочу, — буркнул Бурый обиженно.

— Тогда думай, недоумок, что душа уходящая в смерть, с себя смывает?

— То, что в смерти ей не нужно.

— А что в смерти ей не нужно?

— Жизнь? — предположил Бурый. — Жизнь она с себя смывает? Остатки?

— Может ты и не так туп, как кажешься, — проворчал Дедко. — Может и не сожрут тебя ведьмы, духи или еще кто. Верно, жизнь. Самую основу ее. Зерно. Так устроено. Пока душа основу эту не отдаст, ни в Навь, ни в Ирий ей пути нет. Кромка не пропустит.

— А как тогда нас пропускает? Мы ведь живые!

— Так мы ж не навсегда, — пояснил Бурый. — Мы — в гости. Вот позовет меня князь в терем свой для дела, я и войду. И назад выйду, если хозяин дозволит. Но жить в княжьем тереме и гостить — не одно и то же. И, заметь, впустят меня только если дело у меня, а не так, побродить. А не то меня княжья гридь скрутит и за ворота выкинет. Но мы сейчас о другом толкуем. А о том, почему мертвая вода называется мертвой, а сама раны живит, к примеру. Скажешь?

— Так сам же сказал: мы в ней зерно жизни силой своей запечатали! Зерном этим и живим. Так?

— Так да не так. Не зерном мы живим, а его смертью.

Бурый почесал затылок. Запутал его Дедко. Теперь уж и непонятно, что сказать.

Но Дедко сжалился: спрашивать не стал. Сам ответил:

— Когда зерно умирает, жизнь от его смерти сразу в рост идет, поднимается колосом. Ну все, созрело зельецо. Не хочешь спробовать?

— Чур меня! — отмахнулся Бурый. — У меня и без него уд чуть что — торчком! — и добавил с укором: — А ты мне с бабами не дозволяешь!

— Не время, — строго сказал Дедко. — Придет время, будешь пахтать, когда захочешь.

— И когда оно придет? — вздохнул Бурый. — Когда из тебя мертвую водицу сделаю?

— Не-е-е… — Дедко снял с огня котелок и накрыл березовой плашкой. — Раньше.

— Когда — раньше? — оживился Бурый. — Скоро?

— Того не ведаю.

— А должен. Ты ж ведун!

Дедко фыркнул:

— Так это не мое, это твое. Как созреешь, так и проведаю. Бабу зови. Будем уху варить, пока печь не остыла.

Во дворе работа спорилась. Сом перекладывал крышу на сараюшке. Мамка ему помогала. Старались. Ведун обещал обоих через седмицу отпустить. Эти верили. Дурачье. Зелья Дедко наварил: до серпня хватит. Хотя, может, Сома и отпустит. Только на его месте Бурый в огнище не возвращался бы. Не надо ведуном быть, чтоб понять: там с него за убитого родовича непременно спросят.

Бурый хлопнул бабу по заду. Так что оба подпрыгнули: и баба и зад.

— Ведун зовет, — сказал, — вечерю готовить.

Поначалу эта дура решила: раз Дедко ей промеж ног сует, то она тут хозяйка. Может теперь не только сынком своим помыкать, но и им. Бурый ее тогда маленько поучил: зуб наговорил. Простое дело: зубную боль наговором унять. А наоборот еще легче. Дура к Дедке кинулась, да он только посмеялся. День помаялась и Бурому в ноги поклонилась: прости. Бурый простил. Он же не со зла ее учил, для вежества.

Больше ни мать, ни сына укорить было не за что. Трудились честно. Баба в избе каждую досочку, каждый столбик от сажи отмыла-отскребла, все щели свежим мхом набила, все трещины в глиняном полу промазала. Прям посветлело в доме. И сын ее трудничал с рассвета до заката. Он бы, может, и по ночам работал, да ночью он даже по нужде во двор старался не выходить. Боялся, что схарчат волки или духи злые. Бурый его еще и попугивал, когда вдвоем оставались. Дедко ночь через ночь в лес уходил. С бабой тешиться. Любил он лес по ночам. Никого в чаще не боялся. Его боялись. Что зверье, что нелюдь. Кто с Мореной дружит, тот по-особому пахнет. Так, что даже комары ближе, чем на сажень не подлетят. Бурый так пока не мог.

Когда на ведуново подворье дух заложного мертвеца притащился, того самого возницы, которого Сом сгубил, Дедки тоже не было…

Неупокоенного Бурый сначала не увидел, почуял. Но только когда проснулся. А проснулся потому, что Сом во сне застонал.

Проснулся, почуял особый духов дух, глядь — сидит. На груди у Сома. И обе ручищи призрачные холопу в грудь запустил.

Нет, ну наглый какой! Дом Дедки обережными чарами с порога до крыши оплетен. Не от таких вот мелких, как этот. В него даже мары без спросу не войдут. А на таких, как этот никудыка, пучка полыни хватит. Правда, полыни в доме не было. В сарае, что в стороне от подворья, ее хватало: полезная травка, а в доме — ни к чему. Мелкой нежити сюда близко подбираться не стоит. Дедко языком щелкнет — и развеется. Духи сие чуют. Берегутся.

У Бурого такой силы нет, чтоб на тридцать шагов шибало. Но обратать захудалого заложного — много силы и не надо.

— Сюда иди! — велел он.

Дух не пошел. Даже рук из Сома не вынул. Повернулся только. Бурый ощутил его удивление: что видят его, да еще в темноте.

Пришлось встать и взять неупокоенного за шкирку. Понятно, не просто рукой, а рукой, напоенной силой. Взял, поднял, пихнул Сома коленом: гляди. И проявил духа. Сом как его увидел, так заверещал дико, в угол забился. Бурый испугался, как бы холоп со страху с ума не спятил, и духа в себя вдохнул. Дух, ясное дело, развеялся, а сила его по телу Бурого прохладой разошлась. Хотя столько той силы… Чуть.