…Проснулся Бурый новым утром. На ложе чистом. Сам разут-раздет до исподнего. Один. И женщиной в клети не пахло. Пахло мочой из горшка. И было Бурому… Не очень хорошо. Эх!

Ну да сума своя тут же, на ларе. И кувшин с водой брусничной — рядом. Руки у Бурого дрожали, во лбу жила боль, на глаза давила: не сразу нужное нашел. Напился, оправился, упал на ложе и лежал, пока не полегчало. А полегчало вскорости. Хорошо быть ведуном.

Во дворе была суета. Но глядел на нее Бурый недолго. Потрогали за плечо. Отрочь. И не холоп. Рубаха с вышивкой, пояс с ножом и топориком в петельке.

— Батюшка велели, как проснется, кормить-поить, ни в чем не отказывать, — вежливо сообщил отрок.

Заметно было: побаивается он ведуна. Но крепится, виду не кажет.

— Как звать? — спросил Бурый.

— Ладом я, сын Загнетов… — И замялся, не зная, как обращаться.

— Младшим меня зови, — сказал Бурый. — И да, поесть можно.

Поснедал попросту: пирогами да взваром кисленьким. От пива отказался. После думал по городу прогуляться, на торг сходить, но сынок хозяйский опередил:

— Пестун твой наказ оставил: к нему проводить. Пойдешь ли?

Бурый хмыкнул:

— А сам как думаешь? Веди, давай.

Пока шли, развлечения ради, Бурый глянул, что на отроке за обереги. Тех хватало. И знакомых, как знак Волоха на коже, и непонятных, вроде золотой сережки с мелким лалом. Лал-то и был зачарован. На золото чары ложится плохо, разве что смертные. Зато заложных к нему легко привязывать.

Княжий терем во Пскове оказался покрепче полоцкого. Стоял на мысу, меж двух рек. И мыс не пойма какая, а скала. И стены понизу не деревянные, а каменные на полную сажень. Грозный град. Такой попробуй возьми. Но нынче спокойно. Ворота нараспашку, вдоль берега, у пристаней корабли. Народ бегает мурашами: грузят, разгружают, тащат. Перед вратами — рынок шумный, многолюдный.

С Ладомом многие здоровались. На Бурого глядели с опаской. Молод, а одет богато. Не при мече, но держится важно. И серебром увешан, как елка — шишками. Но главное — сила в нем. Люди силу чуют и сторонятся. Она — как дух чужой. Кромкой от нее тянет. А это как для носа людского — запах падали. Кому он сладкий, тот сам или нежить или у Морены в слугах. Вот как серые. Или мишка.

В воротах стояли княжьи отроки. Поздоровались с Ладомом. Только с ним. О Буром спросили:

— Это кто с тобой?

Бурый глянул строго:

— Ведун я, вой. Младший. Волчьего Пастыря выпесток. Здесь он?

— Прости, человече! — тут же поправились отроки. — В первый раз тебя видим. Как признать?

— Теперь знаете, — надменно бросил Бурый. — И не человек я. Ведун. Наставник мой где?

— В псовом дворе он, — ответил отрок. — Ладом, проводишь? — И, Бурому: — Нам с ворот уходить не должно.

— Знаю, провожу, — отозвался купецкий сынок.

— А ну осадил! — отрок махнул древком копья перед носом смерда. — Кажи, что в телеге!

Псовый двор оказался малым двориком позади княжьего терема. И псов тут не было. Под собранными наскоро навесами лежали люди. Много. Дюжины две. И было с ними все плохо. Совсем.

— Прокляли? — Бурый разглядывал песочно-бледное лицо воя и не мог уловить, к чему прицепилось дурное.

Дедко фыркнул, махнул рукой:

— Отойдем, — сказал, а когда отошли, уже Ладому: — Сыщи кого, чтоб меда мне принесли, глотку промыть. — И опять Бурому: — Чуешь, чем пахнет?

— Чую, что не медом, — ухмыльнулся Бурый.

Воняло во дворике как в три дня нечищенном свинарнике.

— Так что с ними? Помрут?

— Не. Кто жив, тот не помрет.

— Поможешь? Как?

— Уже помог, — Дедко выхватил из рук холопа кружку с медовухой, присосался.

— Расскажи! — потребовал Бурый. — Я злой силы ни на ком не вижу. Как это?

— Ясно, не видишь, — Дедко утерся рукой, отдал кружку. — Кабы ты видел то, чего нет, я б тебя уже давно прибил. Отрава это. Они кашу варили, а в зерне примесок был… особенный. Ай, хорош отравитель! Три десятка гриди одним махом! Не зря меня Госпожа сюда провела! Половина бы за Кромку отправилась, кабы не я.

— Госпожа не хотела, чтобы они к ней ушли? — изумился Бурый. — Они ж ее стали бы, получается!

— Они и так ее, — сказал Дедко, и заметив притихшего, насторожившего уши Ладома, махнул, чтоб отошел подальше. — Это не варяги. Здешние, кривские. Волоху кланяются, Стрибогу, Мокоши, Госпоже… В том походе, говорят, немало крови пролили, пока латов замиривали. Почто Госпоже забирать тех, кто ее кормит.

Что ж, теперь понятно.

— Значит нет проклятья? — уточнил Бурый.

— На них нет. А так — есть.