Бурый не понимал, в чем у Дедки сомнение. Смерд как смерд. Охотник из кривичей. Не бедный, а лук так и вовсе хорош. Серебро явил. И понятно все. Раз следов на земле нет, значит водой увезли. До того места, где девка пропала, от них пол-поприща лесом, а на лодке и того быстрей. А там водянику иль навьям его прикорм дать…

— Добро, — наконец согласился Дедко. — Поищем твою девку.

Наждане было страшно. Одна. С чужими. Никогда с ней прежде такой беды не бывало. Всегда родня рядом. И родня же и предала. Дядька. Вот как так? Свою кровь? Или может…

Нет, папка запродать ее не мог. Он ее в хороший род уже сговорил. Первой женой. жених у нее отроч, даже помладше Нажданы. Сваты сказали: на рожке играет.

Эти — мужи. Один старый, страшный, другой на мертвого похож. Лицо скучное такое, недвижное. Еще один — противный. Когда рот ей закрывал, чтоб не кричала, палец туда засунул. Наждана не укусила, потому что ее словно бы пеленой накрыло. Как во сне.

Лодка к берегу повернула. Чужие парус опустили, на веслах в затон вошли.

— Вылезай, — по-словенски велели Наждане.

Двое, страшный и противный, костром занялись, а серый к Наждане подошел, толкнул в грудь. Наждана упала, задохнулась. Скучный ее снизу, под коленки подхватил и разом обе рубахи задрал. И в укромное полез. Наждана закричала, затрепыхалась. Скучный ее в живот кулаком сунул. Тут у Нежданы весь воздух из груди вышел и в глазах почернело…

Звали смерда Удовол. Жил своим двором и богато: лошадь, корова, три козы, овечек десяток. Дом ладный, за крепким тыном, на взгорке над озером.

А вот чати у Удовола оказалось немного: мать, брат да жена. Одна. Еще сынишка-двухлетка да девка небаская на пару лет помладше Бурого.

Вошли, огляделись, извара ягодного испили по обычаю. Удовол сразу к мосткам потянул, где девка пропала, но Дедко не пошел.

Сначала родовичей Удовила изучал-разглядывал. Долго. Молча. Особо жену охотника. Баба Бурому понравилась. Издали чуялось, как горяча. И собой пригожа.

Дедко, однако, в ней что-то другое углядел. Нехорошее. И показал сие. Бабе. Только ей одной.

Испугалась. Попятилась. Но не к мужу, а к свекрови почему-то… Нет, не к ней. К братане мужнину.

Дедко на корточки присел, поманил к себе одного из псов хозяйских, вожака. Пес подошел неохотно, еле лапы переставляя. Хорошего не ждал. Зубы показывал, но так, не всерьез.

Дедко пса за уши ухватил, в глаза уставился.

Пес попискивал тихонько, но терпел, покуда Дедко его не отпустил и на встал. А затем поманил братаню, пальцем ему в грудь ткнул и изрек:

— Я все знаю.

Братаня побледнел, губами задрожал…

Жена Удовилова перепугалась нешутейно. На колени упала, заскулила

— Говори! — велел Дедко и наказ силой приправил.

— Я… Меня… Она… — замямлил братаня.

— Ему винись! — Дедко сунул посохом братаню в живот.

Братаня тож на колени рухнул, к Удовилу пополз, ткнулся в ноги, лбом в пыльные онучи, заскулил тихохонько, как пес давеча.

Удовил смекнул: нехорошее случилось. Осерчал. Ударил братаню ногой сильно, наземь опрокинув. Потом за власы ухватил, приподнял:

— Ну!!!

И братаня забормотал. Быстро, быстро, не разобрать половину слов, но и так понятно.

Сговор у братани с женой Удовиловой и сговор тот худой. Подлый.

Кошель появился. Тощий. И четверти гривны серебром не наберется.

Тут мать Удовилова разобрала, о чем толкуют, закричала, ухватила лопату деревянную и начала невестку лупцевать. Та не противилась, только голову руками прикрывала и визжала свиньей. Двухлетка хозяйский тоже ревел. Но его за шумом почти не слышали.

А Дедко удивил. Бурый знал, что Дедко у волков и иных зверей многое вызнать может. Иной раз и чужими глазами зрит. Но чтобы пес глуповатый охотничий целую историю ему рассказал… Такого Бурый допрежь не видал.

Невестка притомилась орать. Свекровка — ее колотить. Под обоими глазами братани мешки кровавые налились, а нос в сторону ушел: в охотку потоптал его брат старший.

Дочка женкина ревела в три ручья, хотя ее никто не трогал. Псы вокруг Удовила прыгали, лаяли. Не понимали, чего старший хозяин младшего казнит.