На сытый желудок очень захотелось бабу: ночной сон растревожил. Подумалось: не пойти ли поляницу половить?

Не рискнул. А ну как перехитрит навья? Без Дедки-то.

Чтобы отвлечься, взялся изучать резы на топоре. Разобрал почти все. Даже возгордился малость. Но потом сообразил, что дело не в самих знаках-узорах, а в том, как они в дерево легли и как соразмерно силой напитаны. С этим сложнее оказалось. Но тоже кое-как разобрал. Однако повторить не взялся бы.

Снова сходил к озеру. Верша оказалась пуста. Ну ничего. К утру поймается кто-нибудь. А на ужин мясо будет. Зайчатина.

Позвать косого, как это делал Дедко, или велеть добыть кому-то из зубастых, Бурый пока не умел. Зато учуять зайчишку — запросто. И далеко ходить не требовалось. Один попрыгун кормился тут же, на берегу, шагах в двадцати.

Бурый сосредоточился и позвал. Косой перестал грызть. Бурого он не видел, но боялся. Длинноухие вообще всего боятся. Но сейчас пугать было нельзя. Бурый представил себя морковкой. Большой красной спелой морковкой. Сочной и хрустящей. Нестерпимо желанной.

Получилось. Зайчишка не стерпел. Запрыгал к Бурому. Все, как Дедко учил. Тот, кто сильно желает, во всем видит желаемое. Зайчишка желал морковку очень сильно. Он помнил ее вкус. Дикая морковь — не редкость. Но эта была особенная. Очень большая, очень сладкая!

Бурый сцапал зайца за уши раньше, чем тот оттяпал ему палец острыми зубками. Только тут косой сообразил, что к чему. Заверещал, забил лапами. Бурый драться с ним не стал. Поблагодарил Волоха за будущий ужин и тюкнул обухом топора, с которым так и не расстался, по ушастой головенке. Затем, подрезал шкуру на задних лапах, подвесил на ветку, и вскрыв жилу на шее, слил наземь кровь, сопроводив правильным наговором, чтобы сила отнятой жизни не пропала, а вернулась к Волоху и Мокоши, а от них — обратно в мир. Затем, подрезая где надо ножом, ободрал и выпотрошил тушку, попутно сжевав горячую еще печенку, напихал внутрь зайца чеснока, обмазал тщательно глиной, отнес домой и сунул в оставшиеся с обеда уголья.

К вечеру заяц дошел. Бурый съел половину. Остальное завернул в листья и оставил на завтра.

Спать ложился довольным. Жить без Дедки было неплохо.

А ночью опять пришла та. Мара.

— Мы договорились, — сказала она, гладя лицо Бурого полупрозрачными пальцами. — Я поклялась, ты обещал. Почему ты меня не освободил?

— А-а-а… — Бурый почему-то сразу понял, что не спит. И понял, о чем она. — Так это ты там, в сундуке!

— Выпусти меня, — пальцы уже гладили не щеку, а горло. — Выпусти меня, молодец.

Стало трудно дышать. Бурый попытался сжать руку нежити, но та была бесплотна.

Бурый не испугался. Он умел не бояться. А еще он знал: мара его не убьет. Они договорились, но не на срок. Морена не позволит нарушить ряд. А еще: если нежить его погубит, кто тогда ее освободит? Точно не Дедко.

— Не мешай мне спать, — прошептал он, когда способность дышать к нему вернулась.

— Это желание? — прошелестела нежить.

— С чего бы? Я человек. Мне нужно отдохнуть. Или не хочешь, чтобы завтра тебя освободил?

— Да, — шепнула нежить.

И пропала.

Но вернулась, когда Бурый снова заснул. И это был прекрасный сон, потому что мары умеют порождать не один только страх.

— Пожелаешь — и я буду с тобой каждую ночь, — пропела нежить напоследок.

— Даже не надейся, — уже просыпаясь, пробормотал Бурый. — Знаю, что вы с человеками делаете.

Мара засмеялась:

— А ты человек?..

И растаяла окончательно.

Проснувшись, Бурый прислушался к себе… И не нашел изъянов. И слабости тоже. И вещных следов бурных сновидений. Стоило задуматься над предложением нежити…

Нет, не стоило. Может быть позже, когда он, Бурый, в силу войдет. Сроков в их уговоре нет, так что с желаниями можно не торопиться. А вот выпустить нежить из плена пора. Тогда мара уж точно не сможет ему навредить.

Торопиться, однако, не стал. Доел зайчатину. Запил водицей, закусил орешками в меду из Дедковых запасов. Любил старый сладкое. С учеником делиться не любил. Ну да в сравнении с тем, что Бурый намерен сделать, орешки — сущая мелочь.

И все же торопиться Бурый не стал. Проверил вершу: пусто. Видать, обиделся на него водяной дедушка.

Бурый раскрошил ему пол-лепехи с просьбой не серчать.

Вторую половину спрятал за пазухой. Не то, чтобы он верил в силу хлеба (то для смердов), но — пригодится. Дождался, когда тени стали короткими, сунул в петлю на поясе заговоренный топорик и пошел освобождать мару.

Привычно разбросав утварь, снял первую крышку…

И тут напала лень. Даже не лень, непонятная усталость. Словно силы утекли. И силы и сила. Даже и думать не хотелось, что придется сдвигать тяжеленную каменную крышку. Еще и голова закружилась.