— Даже и не сомневаюсь.

— Но как?

— А так, что за отравленного ягненка здешних рыбаков наказало, хоть прежде людей не трогало.

— Вот тоже мне не понятно, — пробормотал Бурый, уже борясь со сном. — Не трогало… Почему?

— Да потому, дурень, что за овцу мстить князь с дружиной мстить точно не придет, а за людишек — сам видишь. Спи давай. Завтра ночь бессонная будет…

Последних слов Бурый не услышал. Уснул. Не ощутил и то, как твердая ладонь Дедки ласково прошлась по его волосам.

А потом и сам Дедко уснул.

Хорошо человеку летом. Уютно. И человеку. И ведуну, пусть даже и не его это время.

Полночь. Теплынь. Лягушки квакают. Бывает, рыба всплеснет или ночная птица ухнет. А потом опять один лишь насекомий скрип. Такая ночь, что, кажется, слышишь, как трется о берега текучая вода реки.

А на самом берегу, сочном, пойменном, невеликий лужок. На лужке, посередке, столб деревянный вбит. При нем, козленок. Веревкой обвязан крепко. Особой веревкой, в молоке вываренной, кровью сдобренной. Тихонько лежит, мамку больше не зовет. Но страх источает на полста шагов вокруг. Страх да смешанный запах молока и крови, которой побрызгали травку у берега. И сам берег тоже. Кровь на воде — как звук. Далеко идет. Манит.

Бурый с Дедкой затихарились. Нет их здесь. Никого нет. Ни людей, ни нежити. Даже Морда у Дедки в посохе тени наружу не кажет. Не балует. Ей с нынешней охоты тоже кой чо обещано. Если выгадается.

Луна уходит. Почти спряталась в камышах. Дорожка светлая гаснет.

О! Плеснуло сильнее. И еще раз. Ужель идет?

Бурый даже дышать перестал. Представил сам себя камнем невеликим, круглым, прохладным, с меховой опушкой…

Козленок тихо лежит. Задремал что ли?

Хлюпнуло, всхлипнуло. На берегу — песок, а вот дальше — ил. Черный, мягкий, нежный…

Бурый думает об иле, потому что о главном нельзя. Мыслей кромешные не угадывают, зато все чувства для них — как запах пота для волка. В нем все. Голод, страх, азарт, похоть. Нюхнет и понимает, кто рядом. И кто кому еда, ты ему или он тебе.

Темно в ночи. Непроглядно. Не ведуну. Еще мальцом выжег Дедко Бурому светлое небо из глаз. Зато теперь видят они ночью если не как рысь, то как тот же волчок. Разве что глаза красным не горят.

Еще плеск. Дедко рядом вовсе пропал. Похоже, отошел частью за Кромку. Бурому даже захотелось оглянуться: здесь он, нет? Ну да он и так знал: живым телом за Кромку не ходят.

Идет. Вернее, ползет. Не соврали сельчане: широченная тварюка. Плоская, как лесной клоп. Только с корову весом, поди.

Не понять, кто. Дед сказал: нечисть. Похоже на то. И Кромкой от твари тянет и жизнью тоже. На проклятье похоже, да только не оно.

Козленок тоже учуял. Подскочил, замемекал жалко, заметался.

Не змей. Жаба. Как есть жаба. Огроменная. Лапы растопырены, пасть щучья — как лопатой прорубили. В пасти язык прыгает. Длинный, черный, шарит по траве, лижет кровь, с молоком смешанную.

Бурый смотрит. Как Дедко учил смотрит. Не видя. Так отраженье в воде на тебя смотрит. Бестрепетно.

О! Теперь интересно стало. Докатилось до Бурого от чудища. Проявилось. Алчба. И опаска. Нет, не бог это выродившийся. Что-то иное.

И тут будто красным от чудища пыхнуло. Алчба победила страх. Метнулась тварь. Да так быстро. Хап — и нет козленка!

Попалась!

Бурый рванулся, было, но Дедко придержал.

— Погодь.

Теперь можно и не прятаться. Не до них чудищу. Попалось.

Бурый наконец-то понял, что за погань это.

Вселенец. Это когда с живым мертвое срастается. И не обычная навья, а сильный дух. Бессмертный. Из богов старых, забытых или еще кто из прежних времен. Такое единство веками существовать может. И сничтожить его ой как трудно. Потому что тело плотское за века крепче дуба налилось. Да и рубить такое — без толку. Дух в нем во всем живет. И везде и нигде. В каждом кусочке, даже самом махоньком. Спрячется и ждет, пока новое вместилище не сыщется.

Однако и старое тело ему дорого.

Если это то, о чем Дедко рассказывал… Эх! С такой тварью им не совладать. Надо к высшим взывать. К Госпоже. Должна пособить. Не по покону, когда такое в мире явном обитает.

Дедко встал. Потянулся, хрустнув суставами. Бурый восхитился. Опаски в ведуне — никакой.

— Не боись, — сказал он Бурому. — Не то, что ты подумал. Сами управимся. Пойдем-ка потолкуем с ним покуда. А там может и отпустим. По приговору. Как пойдет.

Когда подошли, чудище притихло. Страшно оно видом. Не удивительно, что смердам его трехголовым привиделось. Такой башки на три точно достанет. Спина — как бревно огромное старое обгорелое. Из-под брюха когтистые лапы торчат.