Шрифт:
— Сила же, — пожал плечами Дедко. — Какой вой от дармовой силы откажется?
— Делай, — не раздумывая, решил боярин. — Мне людоед в роду не нужен. Хоть слабый, хоть сильный.
Дедко кивнул. Потребовал:
— Как было расскажи. Кого убил, как, почему?
— Давай ты, — боярин кивнул старшему сыну. И пояснил: — Он видел.
— Ничего я не видел! — воскликнул старший боярич. — Как он конюху горло порвал, я не видал. Только как девку-холопку угрыз!
— И за что он их? — напомнил вопрос Дедко.
— А ни за что, — отмахнулся боярич. — Они на конюшне тешились, а братко их и… — Боярич махнул рукой.
— Откуда знаешь, что тешились? — спросил Дедко.
— Так это сразу ясно было. А то сам не знаешь!
— Девка-то хороша была?
Боярич пожал плечами:
— Девка как девка.
— И все?
— А… — вспомнил боярич. — Еще крови у нее были. Женские.
— Может не женские, а он постарался? — Дедко кивнул на оборотца.
— Нет, мотнул головой боярич. — Он конюха сразу угрыз. Кусок шеи у него вырвал и проглотил. А ее задушил. Раздавил горло. Крови, считай, и не было, задохнулась.
Даже Бурый почувствовал: недоговаривает боярич. А Дедко и подавно.
— Сын твой лукавит, — сказал он, поворачиваясь к боярину. — Не зная всей правды, могу не помочь сыну твоему, а вовсе сгубить. Так что пойду я…
— Постой! — крикнул боярич. — Я правду сказал. Женская-то кровь была. Скинула баба!
— Вот теперь ближе, — удовлетворенно проговорил Дедко. — Вот теперь знаю, кто в твоем брате волка разбудил. И почему знаю.
— Он же крещеный, — сказал боярин. — Как?
— А где крест его? — прищурился Дедко.
Верно. Креста на оборотце не было.
— Еще я думаю: может крестили его неправильно, — сказал Дедко. — Христианский бог силен. Его сила все другие пересиливает. Сминает, аки лодья боевая — лодки рыбачьи. Но в сына твоего она не вошла.
— Как так? — удивился боярин. — Монах тот точно настоящий был. Черный, как ворон, с крестом и плешью выбритой на маковке. Я за него две марки серебром отдал!
— Тут ничего не скажу, — покачал головой дедко. — Может не принял его Христос, а может жрец его с обрядом напутал. Мне христианские пути незнамы. Но это пускай. Главное: я теперь точно знаю, каким знаком сковать зверя. Бересту мне принесите. Рисовать стану. — И, Бурому: — А ты готовься. Я знак нарисую, а резать на нем, — кивок на оборотца, — резать будешь ты.
Держали младшего боярича опять вчетвером. Даже в ковах он бился, как на роду его матери положено: люто. Прижатый к ложу прижатый четырьмя крепкими мужами, рвался так, что ложе тряслось и хрустело: вот-вот развалится.
«Такого даже отваром не напоишь, прольется. Как на таком знак резать?» — озаботился Бурый.
Дедко, однако, поить болезного не стал. Положил бояричу калечную клешню на лоб, пошептал в ухо. Тут оборотец желтые глаза закатил и утих.
И ни разу не вздрогнул, пока Бурый ему тавро резал и краску втирал. А краска болючая! Это Бурый на себе испытал.
Заканчивал рисунок Бурый, когда уже смеркаться начало и в клети лампу зажгли.
Устал, будто камни в гору таскал. Непростое это дело: знак сильный рисовать.
Но вышло добре. Бурый полюбовался на божье тавро: заклятую печать, красную бычью голову. Это пока красную, позже почернеет. И запечатает собой накрепко волчью часть в младшем бояриче. А через него уже иным до его до звериной сути не дотянуться. Даже богам.
Кроме, может, Перуна.
Но Перун не станет. Они с Волохом мир не делят. Поделили уже.
Глава 13
Беда пришла, когда ушел Дедко. Куда ушел, не сказал. Зачем — тоже. Сказал: поживи один пока. Добавил: «На заимку не ходи, на реку не ходи. Вообще в воду не заходи ни речную, ни озерную, коли беды не хочешь, разве что попить набрать и только засветло. В сараюшку, ту которая не на подворье, а за лужком, тоже не заходи. Там нужное мне зреет».
Так-то Бурый никуда и не собирался. Ни на заимку, ни в речке купаться. А в сараюшку и вовсе не тянуло. Дух оттуда шел неприятный. Даже нехороший.
Однако как ушел Дедко, так прям зачесалось у Бурого: в сараюшку заглянуть.
Да он заглядывал туда уже. Допрежь. Даже приносил разное. Дедко в сараюшке хранил то, что на подворье не поставишь. Навроде летнего нужника она была в хозяйстве.
Так думал Бурый. Прежде.
«Нужное зреет…» звучало любопытно. Очень.
Бурый крепился два дня. На третий — не стерпел. Но сдуру не полез. Он, Бурый, умный. И знает теперь, что да как. Дождался, когда солнце на верхушку неба взошло и пошел.