Леонид еще этот, как дурак бегал вокруг него, а сделать ничего не мог. На любой вопрос только мычал, разводил плечами и бубнил что-то из разряда:

— Ну я только пришел. Не успел…

Не успел. Не знал. Не разобрался…

Ланской вообще не понимал, на кой хрен этого придурка взяли на работу. Наверняка был кто-то толковый, кто-то у кого был опыт, мозги и умение схватывать налету. В голове не укладывалось, почему здесь оказался конченый бездарь, который не мог и двух слов нормально связать.

Борис ему что-то говорил в трубку, объяснял. Леня вроде кивал, соглашался, и все равно делал какую-то дикую дичь.

Под вечер Ланской не выдержал:

— Уволен!

— Но…

— Собирай свои манатки и проваливай, чтобы я больше тебя не видел!

— Николай Павлович!

— Пошел вон!

Прогнав Леонида, он снова звонил Борису:

— Если завтра не вернешься, отправишься следом за этим придурком. Причем с такими характеристиками, что тебя больше никто и никогда не возьмет на работу! Ты меня понял?!

— Понял, Николай Павлович, — вздохнул Борис, — буду.

Чувствуя, что ничего у него сегодня не получится, Ланской ушел из офиса. Ему нужно было выдохнуть, расслабиться и хоть как-то привести в порядок нервы. Домой хотелось. В тишину, в спокойствие. Чтобы весь мир остался где-то за порогом, а его окружало то умиротворение, от которого крепла уверенность в собственных силах.

Он катастрофически нуждался в дозе этих ощущений, но приехав домой, обнаружил там уйму посторонних людей. Вероника привела бригаду, и они таскали мебель из гостиной в прихожую, шкрябали стены. Воняли потом и слушали бездарную музыку по шипящему радио.

Каждый звук, как серпом проходился по и без того вздрюченным нервам. И вместо вожделенного умиротворения Ланской получил еще порцию раздражения.

— Неужели нельзя было пригласить из утром? Днем? В то время, когда я на работе! — он жестко наехал на Веронику, — почему я должен приходить домой и слушать вот это!

Тем временем гундосый голос из динамика читал убогий реп, перемежая его матными словечками.

— Извини, что напоминаю, — холодно парировала жена, – но утром и днем я тоже работаю. Поэтому назначила на то время, когда мне удобно.

Глядя на свою молодую жену, Ланской вдруг понял, что она могла дать жару в постели, но была совершенно не в состоянии подарить то ощущение спокойствия и уверенности, которое у него было прежде. Когда приходил домой, и чувствовал под ногами твердую землю и уверенность, что несмотря ни на что справишься со всеми проблемами.

Образ родного дома, в котором даже стены поддерживали, померк еще сильнее.

Он почему-то перестал быть местом силы, надежной обителью, в которую было приятно возвращаться. Николай даже поймал себя на мысли, что ему не хотелось сюда возвращаться. Давило ощущение неправильности.

Какая бы магия прежде не жила в этом месте, ее не стало. Теперь стены были просто стенами, комнаты – просто помещениями. Не слишком удобными, учитывая этот нескончаемый, вялый ремонт, лишенными какого-то очарования, ощущения, что это «свое».

Ланской все силился понять почему так произошло, и не понимал. В какой момент его крепость превратилась в дешевый проходной двор, где он был не богом и полноправным хозяином, а обычным постояльцем?

Ну не на Вере же все держалось? Не на ее пирогах и умении поддерживать уют так, словно ей это ничего не стоило? Незаметно, исподволь…

Ланской попытался вспомнить, как проходили прежние ремонты и не смог. Он ведь ни разу не заставал в их доме ни посторонних, ни грязи, ни суеты. Уходил – было чисто и тихо, возвращался – опять было чисто и тихо.

Он приходил домой отдыхать и твердо знал – чтобы не случилось, с этих стенах его всегда ждали, ценили и заботились.

А теперь не было вот этого ощущения заботы. Оно исчезло.

Ланской не признавался себе, но иногда ему хотелось, как прежде придти к ужину. Собраться за столом всей семьей, послушать импульсивное щебетание Марины, лишний раз удивиться тому, каким балбесом получился средний сын, двумя словами решить какие-то бытовые Верины проблемы…

Почему-то сейчас, когда с головой накрыло трудностями, он не чувствовал удовлетворения от того, что рядом с ним молодая, упругая жена. А ведь раньше казалось, что это главное! Что он заслуживал всего самого лучшего, яркого, дерзкого. Фиг ли толку от этой яркости, если она не собиралась стоять за его спиной и подавать патроны? Черт с ним с пирогами, с ремонтами – не всем дано быть хозяйками, но поддержка-то должна быть?

Пусть молчаливая, когда тебя берут за руку и стоят рядом, чтобы ни случилось. Пусть тихое «мы справимся». Какая угодно, но искренняя от души. А не просто: котик, не парься, все будет пучком. У тебя все получится. А я побежала. Пока-пока.