Шрифт:
Так что Анфиса Федора подстерегла в коридоре. Тот как раз от Устиньи вышел, Михайла за ним, по сторонам царевич не сильно смотрел, торопился.
И совершенно случайно на боярышню налетел. Да, и такое бывает…
Ахнула Анфиса, на пол сползла, за ногу схватилась.
Федор глазами сверкнул. А все ж выбора нет, помочь надобно, боярышня, не девка какая, не бросишь ее на полу валяться.
— Михайла!
— Ох, прости меня, дуру, государь, — Анфиса так запричитала, что Федор остановился даже. — Умоляю, царевич, удели мне время? Хоть крохотное? Два слова тебе сказать бы, а там хоть со двора гони!
Федор вздохнул, Анфису с пола поднял, та мигом грудью прижалась, Федор ее хорошо почувствовал, прочувствовал даже.
А только — не то!
Вот Устя на руках его, и голова откинута, и жилка на горле тоненькая бьется — и вот девка, привалилась, плоть горячая, дышит влажно… и неприятно!
Как ручеек звонкий и болото сравнивать — можно разве? И пахнет от них по-разному. От Усти — травами да цветами полевыми, а от этой — мускусом и чем-то еще, томным, жарким… любовь и похоть. Вроде и схоже, а все ж разные это чувства, ощущения разные.
И не откажешь ведь, не оттолкнешь, потом матушка с костями съест.
— Михайла, ты меня тут подожди.
Михайла и спорить не стал.
Не верил он, что у Анфисы Утятьевой растопить Федора получится, чай, не первый случай. Но что б ни случилось… Усте втрое расскажут. Михайле только выгодно будет.
Опустился прямо на пол, спиной к стене прислонился, Анфиса на него взгляд недовольный кинула, но Михайле то было, как медведю семечки. Посмотрели ж, не поленом огрели!
Федор боярышню в горницу кое-как затащил, на лавку опустил.
— Что тебе, боярышня, надобно?
— Прочти меня, царевич, а только не могу я молчать больше. Люблю я тебя! Люблю!!!
Федор как сидел, так у него челюсть и отвисла, Анфиса же времени зря не теряла, убедительно врала, душу в каждое слово вкладывала. Рассказывала, как впервые Феденьку увидела драгоценного, как сердечко захолонуло, ножки резвые подкосились… так и упала б к нему в объятия жаркие, целовала-ласкала, обнимала — никуда не отпускала…
Так и пела, ровно птица канарейка.
Федор слушал и слушал, ровно завороженный, плечи расправил, рот закрыл.
А то!
Приятно ж!
Боярышня, умница, красавица… а что он — не человек? Человек, и приятно ему такое! И Анфиса такая… ух! Жаль, он Устю любит, а то бы и снизошел, чего ж любви-то пропадать девичьей?
Про свои осечки Федор старался не думать.
Анфиса тем временем, пока пела, и воды Федору плеснула, и кубок поближе подвинула, и даже сделала вид, что сама отпила… Федор невольно сглотнул, да и водицы отведал. Пару глотков…
Анфиса знала, этого хватить должно. Остальное-то она в него потом вольет.
А покамест…
— Феденька, любый мой…
Только получилось не как мечталось. Никто ее на руки не подхватил, на кровать не поволок…
Глаза у Федора остекленели, лицо покраснело, потом побелело — и с утробным воем царевич на пол повалился. И забился в корчах, да так, что стол своротил.
Грохотнуло!
Михайла в горницу влетел, Федора к полу прижал.
— Лекаря, дура!!!
Анфиса и побежала за лекарем, тот у боярышень дневал и ночевал, не у Орловой, так у Васильевой найдется. Покамест перевозить их нельзя было, они у себя в покоях лежали. А Федор все бился и бился на полу, и Михайла прижимал его сверху, а у царевича глаза закатывались, и пена изо рта пошла хлопьями, зеленоватая, вонючая, и рычание неслось. Совсем звериное.
Почти вой.
Кажись, кто-то вбежал, замер рядом, а потом над головами повеление раздалось:
— Посторонись! Не замай!
Этому голосу Михайла б и во сне подчинился. Отодвинулся.
И Устя упала на колени рядом с Федором.
Узкие ладошки на виски парню легли, а тот вдруг замер. И — обмяк.
— Федя, Федя… все хорошо, все уже хорошо…
Федор набок повернулся — и его рвать начало.
Устя с колен поднялась. Выдохнула. Михайле кивнула.
— Водой его отпои и спать уложи.
— Что с ним случилось-то?
Устя только косой тряхнула.
— У боярышни Утятьевой спроси, чем его напоила дурища!
И вышла.
А Михайла себе положил как можно скорее с Устей поговорить. Вот только что-то с этим недоумком сделает…
Устя и не подумала бы Федьке помогать.
Просто… любопытно стало.
Когда шум, гам, грохот… поневоле она к Анфисе кинулась. А там Федор в конвульсиях на полу бьется, аки рыба, на берег вытащенная. И глаза у него закатываются.