Может, и не все так плохо-то?

Устёна… родная моя…

На клочья б негодную ламию разорвала! И каждый клочок еще пополам порвала!

Когда такое видишь, когда рядом с тобой от боли корчится сильный мужчина, когда его в дугу гнет не от физической боли — душевной, а ты и помочь ему не в состоянии…

Устя любимого мужчину обнимала, шептала глупости разные, и кажется, легче ему становилось.

Наконец Борис в себя пришел, выдохнул, на ноги поднялся.

— Прости…

Устя ему рот ладошкой закрыла.

— Не смей! Каждому опора надобна, а не пустота за спиной. У тебя я есть. Что бы ни было — встану, в любой беде ты меня позвать можешь! Только не передумай!

И почувствовала, как ее ладошки касается ласковый поцелуй.

Боря ее руку взял, ладошку дыханием согрел, губами прикоснулся.

— Устёна… родная моя…

Мир бы за эти слова отдала.

Жизнь и душу.

И отдала ведь… и не жалко теперь! Век бы стояла так-то… чудом государю на шею не кинулась.

Боренька…. Любимый.

Вроде бы и ничего не сказано, а две души ближе друг к другу стали.

По коридору Устя не шла — летела на крыльях.

И мир прекрасен, и жизнь чудесная… могла она и потайным ходом вернуться, да лучше не рисковать. Аксинья за кошаком пошла, вот вернулась она, а тут Устя из потайного хода появляется. Нет, ни к чему.

А вот ежели Устя просто вернется… допустим, позвал ее кто, или узнать что захотела…

Вот и ко времени пришлось, боярыня Степанида на дороге попалась, Устя шаг вперед сделала, путь ей загородила.

— Боярыня, дозволь узнать?

Степанида Пронская на нее посмотрела вначале без особой приязни, потом уж смягчилась. Когда б не Устя, было б сейчас две мертвых боярышни, а то и три.

Скандал бы поднялся великий, а виноват кто? А тот, кто себя защитить не сможет, и она, боярыня Пронская, в том числе. Стала б ее царица выгораживать?

Да кто ж знает?

А вот обвинить боярыню могли, еще как могли!

Недосмотрела! Ее попечению вверены невесты царевичевы, а ежели одна из них собралась других потравить… да и исполнила свое намерение? Понятно, она и виновата, мерзавка эта, Мышкина, но и еще кого найти можно. Выходило так что Устя ее от беды спасла. Потому боярыня головой тряхнула, ругаться не стала.

— Что тебе, боярышня?

— Не до рукоделья сегодня всем. А и сидеть просто так не привычно мне. Ежели дозволишь кружево мое забрать, я б пока у себя поработала?

Просьба несложной оказалась. И вреда в ней боярыня не увидела.

— Слугам скажу, принесут. Не самой же тебе козлы таскать.

— Благодарствую, боярыня, — Устинья поклонилась. Не низко, а так, чуточку, чтобы уважение показать, а себя не унизить.

— И…. и я тебе благодарна, боярышня. Хорошо, что вовремя ты все увидела.

— Я няньку выхаживала, и лекарства ей давала, и навидалась, и у лекаря спрашивала. А бешеница — она и яд, и лекарство, важно только количество.

— Вот как.

— Да. Я ее и ранее видела, вот и сообразила. Повезло просто.

— Очень нам повезло, — согласилась боярыня. — А вот Мышкину, либо, казнят теперь.

— Поделом будет. Она о чужих жизнях не подумала, вот и о ней думать не надобно.

Боярыня Пронская прищурилась внимательно.

— Не жалко тебе ее, боярышня?

— А должна я пожалеть? — Устя удивилась даже.

Пожалеть?

Дрянь, которая никого не пожалела? Ладно бы Устю одну — она же считай, всех приговорила. Всех, кто заливное решил бы взять! Ту же Пронскую, тех же слуг, которые могут доесть чего со стола господского… ей никого жалко не было, а Устя о ней поплакать должна?

Почему?

— Женщина прощать должна. Так Господь велел.

На это Устя ответ знала.

— Ты, боярыня, к священнику сходи, он и скажет, что такое прощение. Это когда на Страшном Суде спросят тебя, простила ли ты человека, а ты скажешь, что зла не держишь. Тогда простила. А здесь и сейчас, при жизни… я Вивею прощу, а наказание пусть она по закону понесет.

— Ишь ты…

— Прости, боярыня, а только убийца — это как волк, человеческой крови отведавший. Людоед. Он не остановится, а я жить хочу.

— Может, и так.

Устя руками развела.

— Так можно мне кружево, боярыня?

— Да, конечно, распоряжусь я сейчас.

Устя боярыне вслед посмотрела.

Понятно, женщине слабой надобно быть, прощать всех, молиться, только вот не сможет она. Уже не сумеет никогда.

Под сердцем, не причиняя боли, но и не давая надолго забыть о себе, горел черный огонек.