Да не о том сейчас речь, об отборе.

Боярышни тогда все те же были. Было это.

И мордочка Танькина крысиная. Интересно, что с ней такое? И не видно, и не слышно, а я от нее пакостей ждала. Делась куда-то… да и пес с ней!

Боярышни меня травить пытались, не ядом, словами своими кололи, ровно иголками. Я уж и не помню, что они там говорили, все неважно было.

А отравление?

А ведь… было и это. Было, травили кого-то.

Боярышня Утятьева от порчи мучилась, или от чего-то такого же, это я помню отчетливо. А боярышня Мышкина невесть от чего померла. Я толком и не знала, что да почему, одним днем все решилось. Была боярышня — и нет ее, только тело родителям отдали… отравили? Неуж тогда отравил кто-то Вивею Мышкину?

Почему ее?

Почему не меня?

Мне тогда и яд подсыпать легко было, и что хочешь сделать, но не травили же.

Почему?!

Кажется, если я найду ответ на этот вопрос, я узнаю что-то еще, что-то важное.

А могла она и тогда пытаться устранить соперницу? Могла попытаться меня отравить ядом своим?

Почему нет? Человек же не менялся. Как была Вивея пакостью в той, черной жизни моей, так и сейчас пакость она редкостная.

Могла она тогда попытаться подлить яд, да не мне одной, а всем соперницам?

Легко могла.

А к кому б она за этим обратилась? Да к Таньке же, та ко мне вхожа была, я бы из ее рук что хочешь съела, что угодно выпила. Вивея могла к ней обратиться?

Тоже могла.

Дурочка молодая, что там того ума? Злобы да ярости отмерено, ума не видно. Решила б, что подкупит Таньку… да та и продавалась по дешевке.

Или — нет?

Мысли складывались одна к одной.

Когда Таньку во дворце терпели… у нее был хозяин?

Хозяйка?

Любава или Марина? Кто?

Кто-то другой тут не помог бы. Но ежели кто-то из цариц за ней стоял… за хорошие деньги Танька могла что-то сделать. Уж доносила-то она обязательно, и что сделала, и для кого сделала? Могло так быть?

Могло.

А если вспомнить самое главное, почему я Федьке глянулась, а потом и Марине, и Любаве?

Волховья кровь.

Моя кровь, и мой ребенок. Я нужна была Марине, так? Ламия хотела своего ребенка, хотела за счет жизни моего ребенка, потому не потерпела бы попыток со мной расправиться. Другая боярышня ей не подошла бы.

Утятьева?

Могла она подойти — или нет?

По крови может, и могла, а как по характеру? Была ли среди боярышень еще одна такая овца безропотная, да еще и с нужной кровью?

Не было.

Потому и Анфиса от порчи маялась, с отбора ее удалили. Она умнее оказалась, она так хотела сделать, чтобы ее не заподозрили, но порча по ней ударила, отражением. Потому и Вивея умерла, она и в той жизни убить хотела, да не успела, опередили ее. Раньше ударили.

Охраняли меня.

К Федору вели, ровно на заклание, а я и не соображала ничего. А и подумала б — не возразила.

Не могла я просто. Жизнь прожить понадобилось, все потерять, умереть, чтобы гнев во мне проснулся, черный, безжалостный. Чтобы я научилась за своих до самой смерти стоять.

Чтобы два и два сложила.

Марина?

Да, скорее всего, она меня и сберегла в тот раз. Для своих целей, но сберегла. А потом кто-то Бориса убил. И ничего она не успела со мной сделать. Все Любаве досталось.

Осталось выяснить — кто убивал? Кто успел, и кто моего ребенка нерожденного в могилу свел, кто потом Федору другую девку подсунул, кто нас всех, ровно марионеток, за ниточки дергал? КТО?!

И ни на шаг я от Бори не отойду, и ни ногой из палат царских, покамест во всем не разберусь не найду злодея, не вырву ему горло.

Никому я своих любимых не отдам! Не дам в обиду!!!

Больше та история не повторится! Уже не повторяется!

— Государь, дозволишь?

— Дозволяю. Что случилось, Макарий?

— Царица сегодня уезжает. То есть… бывшая царица Марина.

Борис поморщился.

— От меня ты что услышать хочешь?

— Ничего, государь. Она просит с тобой последний раз увидеться и проститься.

Борис подумал минуту.

— Где она сейчас?

— В покоях своих.

— Когда уезжать она должна?

— Да хоть и прямо сейчас, государь. Все готово, возок ждет.

— Хорошо, Макарий. Сходи к ней, да скажи, чтобы сюда проводили. Не ко мне, пусть подождет… в синей палате, а я туда подойду.

— Хорошо, государь.

Макарий еще подумал, что от греха подальше, прикажет царице руки-ноги связать. Кто ее знает, что она сделать пожелает?

А Борис о другом подумал.

Устя.