Поэтому я питалась от него, проводя рукой по его рубашке от мышц пресса до груди, сжимая пальцы, притягивая его ближе к себе и получая больше.

Мерри давал и давал, пока его стон не запульсировал в моей киске, заставляя ее сжиматься.

Он отстранился и чмокнул меня в губы, а затем немного отодвинулся и заглянул мне в глаза.

— Мне нравится, как ты просыпаешься, детка, но ты выбрала чертовски неподходящий момент. Мне нужно отвезти Итана в школу.

Я подняла на него глаза и медленно отпустила его рубашку, так же медленно повернув голову, чтобы посмотреть на будильник.

Итан должен был уйти в школу ровно через три минуты.

Мой будильник не сработал.

Какого черта?

Я обернулась к Мерри.

— Итан готов к школе?

— Я проснулся, разбудил его и заставил собраться. Я приготовил ему завтрак. И он готов к школе. Просто не хотел, чтобы ты проснулась и испугалась, поэтому разбудил тебя, чтобы ты знала, что с ним все в порядке, я с ним, и ты можешь спать дальше.

Я могу поспать?

Мерри приготовила моему сыну завтрак?

Он с Мерри?

В голове у меня стоял туман.

С момента его рождения утро с Итаном принадлежало мне. С моей работой это было единственное время, которое было гарантировано — он и я вместе. Совместный завтрак. Когда он был младенцем, малышом, маленьким мальчиком, это было временем для объятий. В выходные мы вместе проводили время за просмотром мультфильмов. Перед школой — успевали поболтать и убедиться, что он готов встретить день во всеоружии.

Оно принадлежала мне.

Никто этого не получал.

Даже моя мама.

Когда я работала допоздна, она оставалась у меня и либо спала на диване, если уставала, либо уходила домой, когда я возвращалась. Если мне нужно было ехать к Феб, Вай, куда угодно, я шла за ребенком, тащила его полусонного к машине и помогала ему лечь в свою кровать.

Может, это и неправильно — заставлять ребенка менять постель посреди ночи, но мой ребенок просыпался в своей кровати, и мама была рядом, чтобы позаботиться о нем.

И он не должен был просыпаться с каким-то парнем в доме, которого он знал, но не представлял, кем этот человек был для его матери.

Мир может считать меня глупой, развратной шлюхой.

Но мой ребенок — нет.

И он никогда не должен был получить даже намек на то, что его мама была такой мамой, такой женщиной.

Никогда.

Никогда… бл*дь… никогда.

— Ты разбудил моего ребенка, — сказала я Мерри.

— Да, детка, а теперь мне нужно отвезти его в школу.

— Ты разбудил моего ребенка, — повторила я, и голова Мерри дернулась.

Затем его взгляд насторожился.

Я пришла в движение, откинула одеяло и вскочила с кровати. Быстро подхватив джинсы, засунула в них одну ногу, потом другую. Натянув их, я посмотрела на Мерри.

— Ты не имеешь права так поступать, — тихо шипела я, застегивая ширинку. — Ты не можешь принимать такие решения, Гаррет. Он — мой ребенок. Я провожу с ним утро.

Его лицо залило что-то сладкое, но я еще не закончила.

Даже близко не закончила.

— Тебе следовало остаться в постели или поднять меня и уйти до того, как он встанет. Ты не можешь принимать решения о том, что знает мой ребенок, что он видит, и кто за ним присматривает. — Я выпрямилась и ткнула большим пальцем в себя. — Я принимаю такие решения.

Он встал, пробормотав:

— Шер…

Я подошла к нему вплотную, откинув голову назад, изо рта все еще доносилось шипение.

— Мы с тобой потрахались один раз. И теперь ты заваливаешь меня своим дерьмом, играя в свои долбаные игры, и это нормально. Так уж устроен мир. Подобное случается с такими тупыми сучками, как я. С теми, кто делает глупости вроде того, чтобы надраться и позволить трахнуть себя мужчине, который топит свое горе, потому что влюблен в женщину, которой не может обладать.

Выражение лица Мерри снова изменилось, но я уже зашла слишком далеко, чтобы обратить на это внимание.

— Но мой сын никогда не узнает, что его мать — такая тупая сука. И уж точно он не узнает об этом от какого-то мудака, который получает удовольствие, трахая ее.

Все его длинное худое тело содрогнулось, словно его ударили, но я повернулась на босых ногах и выскочила из комнаты, радуясь тому, что для этого мне пришлось открыть дверь, а значит, Итан ничего из сказанного не услышал.