Своих специалистов по изготовлению хорошей парусины в Москве не имелось, пришлось зазывать из Голландии. Но я не стеснялся и не скромничал, а потому зазывал и заманивал иностранных специалистов пачками. Кстати, случались казусы, когда кто-то заявлял себя, как специалист, а оказывался абсолютным профаном. Так произошло, например с одним голландцем, заявившим при вербовке в Голландии, что он мореход, а при тестировании, оказался неплохим виноделом.

Хватало мошенников. Ха-ха…

Наши косые паруса хорошо справлялись с Волжскими ветрами, а вытянутый корпус без лишних надстроек позволял двигаться даже против ветра. Если бы не открывшиеся отмели, мы бы проскочили до Москвы «с ветерком», однако то и дело приходилось пользоваться бечевой и добрались мы до Коломны только через месяц. Коломенский воевода вручил мне царский приказ о передаче моей личной тысячи под его, воеводино, «временное» командование.

Я, мысленно усмехнувшись, «взял под козырёк» и, не дрогнув лицом, по описи передал свое войско Никите Иевливечу Кутузову и был приглашён им на обед. Приглашение я принял, понимая, что по такой мелкой воде за сутки до Москвы я не «долечу» (было-было такое и не раз), хоть и дул хороший, знакомый мне, ветер.

Стоял на воеводстве Никита Иевлиевич второй год и ранее мы с ним не пересекались, но проживал он в том же доме, в котором обитали и прежние воеводы. Дом сильно походил на множество старых домов из моего времени и мне всегда нравился, так как строился по подобию измайловского дворца и имел все необходимые удобства. Дом был кирпичным и двухэтажным. Первым этажом была, естественно, хозяйственная подклеть. Вход на второй этаж, или, как теперь говорили — ярус, шел через высокое крыльцо. В широких окнах вместо слюды, стояли наши «измайловские» стёкла.

На обеде, состоявшемся, когда на дворе уже смеркалось, я увидел епископа Александра, знакомого мне года с пятьдесят пятого, когда в Коломне ещё существовала епархия. Епархию ликвидировал в патриарх Никон, присоединивший её к Патриаршей области. Владыка Александр был определен на вновь созданную Вятскую кафедру, бедную и совершенно неустроенную в экономическом отношении. Теперь он был здесь, в Коломне.

— Вероятно приехал на собор, — подумал я. — Но почему он здесь, а не в Москве? Неужели собор уже закончился? Помниться, он длился до шестьдесят седьмого года. До февраля или марта…

— Доброго здравия, отец Александр! — поздоровался я. — Благословите…

Я протянул к епископу руки и склонил голову.

— Не боишься от противника Никоновских новин благословление получать? — спросил, усмехаясь старец.

— Бог разберётся, и не мне судить, — покрутил головой я и спросил, поднимая на него глаза: — При сане ещё?

— При сане пока, — сказал и хохотнул епископ.

— Тогда прошу благословить.

— Бог с тобой, — сказал старец, прикоснувшись четырёхкратно к моей голове двумя перстами.

— Отчего не на соборе, отче? — тут же спросил я, пока мы не сели за стол.

— Хе-хе… Так, э-э-э, прервали собор. Иерархов ждут. Чтобы Никона низложить. Не уходит добровольно, хотя и осудил его собор.

— Каких иерархов? — сделал вид, что удивился я.

— Архиепископов Константинопольских и Иерусалимских, патриархов: Паисия Александрийского, да Макария Антиохийского.

— О, как?! А я думал, что закончился собор.

— Основные вопросы решали всё лето, да так и не решили. Никон перевернулся и отказался от свих новин. Аки агнец на заклании предстал пред собором. Тьфу, прости господи!

Старец перекрестил губы.

— А, что сам иконы рубил и книги рвал, это как?! Теперь говорит, что заставили его слуги царские и сам царь. Тьфу, паразит! Как только язык у него не отсох?!

Он снова перекрестился.

— А ты, значит, отец Александр, так и противишься новинам? — спросил я.

— Противлюсь, Стёпушка, — со вздохом ответил старец. — Как не противиться, коли всё наоборот делают, паскудники?!

— Гляди, отче, анафеме предадут, — покрутил я головой. — Беги ко мне на Ахтубу, пока не началось.

Старец снова тяжко вздохнул.

— Не можно, Стёпушка. Прав ты был во многом. Остерегал нас. Откуда в тебе тот разум? Бог знает! Мне же Бог язык непослушный, да разум скудный дал. Наговорил уже столько, что и сам не рад, да отказываться от сказанного — ещё больший грех. Вильнуть бы сейчас хвостом, как Никон, да не даёт гордыня. Что пастве скажу, воротясь?

Я удивился, услышав его откровенные слова. Видимо, обсуждали они с воеводой сложившееся положение, так как тот выслушал старца спокойно и сказал:

— Присядемте, господа хорошие, за стол… Отче… Степан Тимофеевич…

Обеды на Руси в богатых домах были такие обильные и сытные, что я наедался с «двух ложек», но научился растягивать удовольствие часа на два. У себя дома я ограничивал меню «первым, вторым и третьим». Правда и то и другое и третье в завтрак, обед и ужин было разным. На пирах же все изыски стояли на одном столе и стол, в буквальном смысле, ломился. Перечислить все яства, возможности нет никакой. Всё равно что-то, да упустишь.