Даже мои казаки из числа воспитанных мной руководителей умели считать свои ресурсы и сводить дебет с кредитом. Я видел в глазах своих кошевых работу мысли и расчётливость, вот главное, что я добился за эти двадцать лет своего упорного труда по воспитанию кадров.

А паразит Васька Ус, мной с детства опекаемый, так и вырос в того Ваську Уса, про которого я читал в исторической литературе: взбалмошного и своенравного гордеца, который и взбаламутил «того» Стеньку Разина на восстание против царской власти. А сейчас я стоял перед выбором, выручать Уса из под нависающей над ним угрозы, или наступить на товарищество и подавить зреющее на Дону восстание, так не нужное мне сейчас по причине несвоевременности.

— Ведь этот паразит, вероятно, ограбил схрон с кладом, — думал я, — раз теперь собирает вокруг себя казаков в Черкасах. Иначе, на какие шиши?

Весной шестьдесят шестого года из-за неурожаев в некоторых уездах на Дону начался голод. Вот Васька и воспользовался этим, приехал на Дон и казаки, жившие по Хопру и Иловле, выбрали Василия Уса своим атаманом на Дону. Заручившись их поддержкой он изготовил челобитную — благо писал отменно — и поехал вверх по реке. В Воронеже на переговорах с воеводой Василием Уваровым притворно-смиренно просил пропустить к царю в Москву депутацию из шести своих людей. Уваров пропустил.

Прибыв в Москву, казацкая станица двадцать второго июня подала царскому правительству челобитье с просьбой послать казаков на войну с поляками и выдать им жалованье. Однако русско-польская война уже оканчивалась, и пополнения в армии более не требовались. Царское правительство предписало отряду Василия Уса немедленно вернуться на Дон и по пути не сманивать за собой служилых людей.

Не дождавшись челобитчиков двадцать шестого июня казацкий отряд Василия Уса выступил из-под Воронежа и продолжил своё движение на север. По пути к ним примкнули беглые солдаты, крестьяне и холопы с юга страны. Мятежное движение стало быстро разрастаться, охватив не только Скопинский, Дедиловский, Крапивенский, Каширский, Серпуховской и Соловской уезды.

Василий Ус разбил лагерь в окрестностях Тулы, на Упской гати. Число людей в лагере Василия Уса постоянно росло благодаря постоянному притоку крестьян. Василий Ус рассылал повсюду агентов, распространявших слухи, что всем пришедшим к нему будет выдаваться десять рублей деньгами, оружие и конь. В середине июля войско Василия Уса насчитывало полторы тысячи человек, а к концу месяца — уже восемь тысяч.

До меня эти вести дошли только в августе, когда я прибыл в Астрахань из поездки по Каспию, где искали место для постройки иной, кроме Терского городка, крепости. Однако ничего кроме на Каспии не нашли. Зато наконец-то смогли убедить хана кумыков, что граница с Кабардой идёт по центру русла реки и левый берег Сулака принадлежит не ему. Пять лет убеждали. Убедили. Воду, конечно, давно уже набирали, а вот селиться на берегу не смели. Хотя кумыки свои поселения с левого берега Сулака убрали давно. Теперь же я просто «в наглую» привёз почти две тысячи крестьян, готовых биться за «свою» землю насмерть. Эта земля всегда была спорной и граница с Шемахой раньше проходила по Тереку, но терек год от года смещался и смещался в сторону своего левого берега, а потому князья Большой Кабарды согласились с моим предложением, перенести Терскую крепость на Сулак.

И вот мне, довольному дипломатической победой, по прибытии в Астрахань сообщают, что в «моём королевстве» бунт. И на хрена скажите я «воспитывал» этого Ваську Уса? Двадцать лет он у меня под боком сидел и вроде как проникнуться был должен моими идеями, ан нет, зараза, как случай выдался, ушёл в сторону, как налим с крючка. Уж какие я только наживки не пробовал, оказалось, что зря. Сколько волка не корми, а он всё равно в лес смотрит.

Сообщил мне про Ваську Уса сотенный атаман Мишка Харитонов. Он же, ожидая моего прибытия, собрал и других казачьих атаманов: Ваську Фёдорова, Мишку Чирка, Лёшку Шилова.

— Вы-то хоть, понимаете, что рано бучу поднял Ус? — спросил я.

— Понимаем, — очень серьёзным голосом произнёс Харитонов. — И верим теперь тебе, Степан Тимофеевич. Верим, что есть в тебе сила колдовская. Не даром ты такой везучий.

— Какая сила? — удивился я. — Опять вы про колдовство?! Нет тут никакого колдовства!

Я постучал по голове.

— Думать! Думать надо лучше! Вот и всё колдовство!

— Как хочешь говори, а без ворошбы заглянуть вперёд на столько лет не можно. Ты ведь сознайся, что знал о грядущем?! Мы ведь готовились. Ты нас готовил. Мы тут две седьмицы сидим и обо всём переговорили. Ведун ты, Степан Тимофеевич! Мы же знаем, что в твоих закромах схоронено и оружье, и зелье, на великую рать. Не для этого ли дня? Отчего говоришь, что рано? Поругана вера отцов. Стонут и плачут людишки, что от Москвы идут.

— Оттого и говорю, что рано, — буркнул я, — что мало тех людишек, чтобы на Москву идти. Да и нужно ли? Оружье мы копили, чтобы оборониться было чем, а не напасть. Вот Васька Ус восстал сейчас и под Тулой торчит. Зачем? Ну, пусть тысяча у него человек. Чего он хочет добиться?

— Не стерпела душа его, — молвил Мишка Черко. — Где ж оно видано, чтобы анафемой весь люд поругать? Сказывают, на соборе московском патриархи греческие всех нас анафеме за двуперстие предали. Как жить то после этого?

— И патриарху Никону по шапке дали, — вставил своё Шилов. — Доходят служи, что против он теперича того, что сам учудил. Молит о прощении, что иконы рубил. Де — бес попутал.

— Да, — подтвердил Харитонов. — Прислал Никон своего человека. На Ахтубу просится.

— Нечего ему на Ахтубе делать. Как ему хвост прижали, так он сразу… Пусть грехи отмаливает. На Ахтубе нам тишь нужна. Как там?

— Тишь да гладь, — кивнул головой Харитонов.

— Казаки, надеюсь, не галдят от Усовской затеи?