И тут я понял, что у меня на Ахтубе собралась малая толика крестьян, уговорённых поверившими мне старцами, а ведь после «полувселенского» собора исход со своих земель крестьян будет миллионный. И даже моей казны не хватит на выдачу им подъёмных денег и их обустройство на новом месте. Нет у меня миллиона рублей. А то, что ещё осталось в казне, лежит на «чёрный день».

Посланный вперёд конный десяток, обеспечил нам «торжественную встречу». Дьяки посольского приказа приняли меня «рьяно», без волокиты и выдали подорожную грамоту, разрешающую перемещение по Москве и окрестным городам. А также предупредили, чтобы я ждал в Измайлово приглашения во дворец.

Измайлово уже давно было передано в государеву казну, и въезжал я в него, как в чужую, хорошо охраняемую крепость. Здесь продолжал командовать,как сказал воевода Коломны — Иван Фёдорович Пушкин. Ему я передавал дела Измайловского острова в пятьдесят шестом году, и он же во время свадьбы царя с Марией Милославской помогал мне окроплять святой водой путь свадебного поезда. Вместе с Петром Шереметьевым они несли на носилках серебряное ведро с водой.

Иван встретил меня радушно, радостно и поселил меня в гостевом крыле царского дворца. Отметив, что везде во дворце присутствовали Золотоордынские изразцы, я удовлетворённо хмыкнул. Пушкин заметил мой заинтересованный взгляд.

— Да-да, Степан Тимофеевич, нравятся государю твои изразцы. И хорошо, что ты отмечаешь цифрами порядок их укладки. В его палатах все стены уложены драконами, грифонами и леопардами. Под это дело и мы наладили выпуск изразцов в своей керамической мастерской. Заказов на несколько лет вперёд… Как и печей кирпичных, что по твоим рисункам собираем и продаём. Ловко ты придумал метить кирпичи по порядку укладки.

— Ну, как у вас тут? — спросил я, неопределённо крутя пальцами.

— Давай в бане дела Московские обсудим? — Жду тебя двое суток.

— У Коломенского воеводы загостевал на ночь. Еле уехал на следующий день. Едва на корабль взошёл по трапу.

— Ха-ха! Не всё вино выпили? — озаботился Пушкин.

— Выпьешь его, — с напускным сожалением пробормотал я и обратился к ординарцу. — Иван, моё чистое бельё в баню снеси и костюм.

— Баня у нас новая с купальней и чистой водой, что течёт по свинцовым трубам из очистных колодцев.

— Это то, что я начинал делать?

— Ага! По твоим эскизам и с твоим немцем Германом строили. Он сказал, что у тебя на Ахтубе только так и берёте воду из реки.

— Да! Только через очистные сооружения. Мало ли кто что вверху в воду вбросил? Так и на Кавказе речную воду чистим. Иначе никак.

— А мы, по твоему совету не стали чистить берега от рогоза и тростника, рассадили кувшинки, завезли ряску. И рыбы стало больше и вода, на удивление чище и вкуснее. И животом людишки меньше маются ежели из того пруда воду пьют. Но я так и не понимаю, почему так случается.

— Это трудно понять Иван Фёдорович. Про природу много знать надо. Не ломай голову. Государь как? Не хворает?

Они уже разделись и прошли в парильную комнату с двумя каменками — печами собранными из кирпича и круглого камня вместо чугунной плиты сверху. Таким же камнем была выложена «жаровня» — углубление в виде духового шкафа из которой, словно из пушки, вырвался горизонтальный столб пара, когда банщик, увидев нас, плеснул туда ковш воды.

— Охренеть! — не сдержал своего восхищения я.

Жаровня была обращена в сторону стены и пар, ударившись в неё, разлетелся по парилке.

— Государь не хворает, но зело умаялся в распре с Никоном. Тот не уймётся никак. Измучил всех. Уж сложил бы с себя клобук патриарший, да и отошёл в какой-нибудь монастырь.

— Так он и так в монастыре.

— Ха! В монастыре! В монастыре, который назвал Новым Иерусалимом и вкруг всё переименовал как в святых местах.

— Э-э-э… Так, вроде бы Алексей Михайлович не против был… Земли отписал монастырю, чтобы храм «вознесения» строить, мастеров.

— Э-э-х! Когда то было? Как Паисий Лигарид прибыл в Москву, так и сменил государь волю свою.

— Да, н-е-е-т, — покрутил головой я. — Ты же помнишь, что ещё до того Никон повздорил с государем и уехал строить монастырь. Как раз я тебе Измайлово передавал и государь тут ругался на Никона. Винил его в корыстолюбии и гордыне. Помнишь?

— Помню, как не помнить? С тех пор столько всего было… Хорошо тебе там на Волге! Степи, раздолье, вино!

— Калмыки, — добавил я, улыбаясь.

— Говорят, у тебя там войско огромное? — спросил Пушкин.

— Большое, — согласился я, — но и граница в тысячу вёрст.

— Как, — тысячу вёрст? — удивился Пушкин.

— От устья и до Казани держим калмыков. По всей левой стороне Волги городки поставили и казаков расселили. А по некоторым её рекам-притокам и далее, аж до Урал Камня. На Яике казаков уже более пяти тысяч.