Щёки начинают гореть. Будут ли они презирать меня за то, что я так обходилась с человеком, которого, судя по всему, они уважали? Я бы точно презирала.

Сейчас я ничего не могу изменить, кроме как показать, что с годами я стала другим человеком. Не той обиженной, упрямой девчонкой, какой была тогда.

Как только я переступаю порог, меня накрывает волна аромата. Он сладкий, он пряный, и, Господи, я так голодна.

Гуди улыбается, когда слышит, как у меня урчит в животе.

— Хорошо, что ты приехала пораньше. Обед у Пэтси нельзя пропускать.

— Пэтси?

— Шеф-повар ранчо и, осмелюсь сказать, лучший повар во всём округе Харт.

В доме прохладно, но совсем не тихо. Впереди, в широком коридоре, слышатся голоса. Я иду за Гуди, осматриваясь. Дом огромный. И в нём повсюду видна рука моей мамы.

Я узнаю двенадцатиметровые потолки — такие же были в доме, который она построила в Далласе. Те же кованые светильники, те же стены из грубого камня, те же огромные окна. Даже мебель кажется подобранной мамой: старинные кресла, обивка в нейтральных тонах, много подушек.

Я хмурюсь. Всё в идеальном состоянии. Неужели мама выбрала всё это больше двадцати лет назад?

Гуди, похоже, читает мои мысли.

— Что-нибудь узнаёшь?

— Честно говоря, не уверена.

— Твой отец ничего не менял после того, как ты с мамой уехали. Хотя, если быть честной, он и сам не прожил здесь долго. Он предпочитал дом твоих бабушки с дедушкой.

— Он вернулся в фермерский дом?

Гуди кивает. Голоса становятся громче.

— Да.

Я моргаю. Отец так ненавидел этот дом? Настолько, что предпочёл крошечный, ветхий, столетний домик? Из-за нас? Потому что этот дом напоминал ему о маме и обо мне? Или потому, что он просто ненавидел её? Мама-то его точно презирала.

Мой желудок неприятно сжимается.

В детстве я мечтала о нормальной семье. О такой, где родители не ненавидят друг друга. Когда я видела, как родители моих друзей флиртуют, целуются или хотя бы сидят за ужином рядом, мне казалось, что это что-то особенное.

Теперь, когда я взрослая, я понимаю, что их развод был неизбежен. Но это никогда не делало легче моменты, когда мама поливала отца грязью. Когда я убеждала себя, что он тоже меня ненавидит. Потому что я была на стороне мамы. Потому что я нечаянно выбрала сторону. А потом прошли годы. Обиды укоренились. И вот я здесь. И мне хочется разрыдаться.

— Кухня — единственная часть дома, которой действительно пользуются, — продолжает Гуди. — Здесь достаточно места, чтобы всем собраться за столом. Конечно, когда твой отец принимал гостей, они оставались здесь. Думаю, ты тоже планируешь поселиться в этом доме? Главная спальня просто чудесная.

Я киваю, хотя сердце уже стучит в бешеном ритме. Я говорю себе, что нечего нервничать. В конце концов, теперь я хозяйка ранчо, а значит, этот дом принадлежит мне, а все эти люди — мои сотрудники. Может, они тоже волнуются перед встречей с новым начальником.

Но меня всё равно подташнивает, когда я следую за Гуди в широкую арку справа.

Ставлю на то, что Кэш не единственный, кто меня ненавидит.

Кухня, как и весь дом, поражает размахом. В дальнем конце стоит массивный обеденный стол, сервированный просто, но со вкусом: кремовые тарелки, стекло нежно-голубого оттенка.

В центре комнаты — огромная плита в ресторанном стиле, с двумя духовками и таким количеством конфорок, что я сбиваюсь со счёта. Это определённо выбор моей мамы, как и выбеленные дубовые шкафы, столешницы из мыльного камня. Атмосфера — роскошная деревенская эстетика, а в центре всего этого — массивный остров.

Но то, что стоит на этом острове, заставляет мои глаза полезть на лоб.

Я не уверена, что когда-либо видела столько еды.

На нескольких больших блюдах разложены отбивные, утопающие в густом белом соусе. Рядом стоят запотевшие кувшины с чаем и лимонадом. В огромной миске — зелёная фасоль, а ещё две миски заполнены самым аппетитным картофельным салатом, какой я когда-либо видела. На подносе — целая гора брауни, покрытых белой глазурью и политых сверху шоколадом.

Невысокая женщина за стойкой как раз достаёт ещё один поднос брауни из духовки, когда оборачивается и замечает нас.

Её лицо тут же озаряется улыбкой.

— Ну здравствуйте, дорогие! Проходите! Молли, мы так ждали твоего приезда. Я Пэтси. Добро пожаловать на ранчо.

Я наблюдаю, как она ставит поднос на плиту. В животе снова урчит. Как бы я хотела есть всё это и не чувствовать себя потом ужасно.

Пэтси, на глаз, около пятидесяти. Седые волосы аккуратно проборены по центру и собраны в низкий хвост. Глаза тёплые, любопытные, карие. Улыбка — добрая.

Она сразу мне нравится.

Или, возможно, это просто аромат только что испечённых сладостей сводит меня с ума.