Скрученные дубы и платаны образуют над дорогой живой шатёр, даря столь необходимую тень. Я въезжаю на большой холм, и справа разверзается каньон.

Воздух застывает в лёгких.

Я смотрю на пастбища, леса, зелёную ленту далёкой реки.

— Ух ты… — выдыхаю я.

Я точно не помню, чтобы ранчо было таким красивым. Хотя в последний раз я видела его, будучи ребёнком. Тогда я вряд ли смогла бы это оценить.

А сейчас…

Я останавливаюсь на вершине холма, поражённая размахом этих просторов. Нетронутой дикостью.

На миг перед глазами вспыхивает картина: ковбой с голубыми глазами несётся верхом по лугу внизу. Джинсы, шляпа, сильные руки обтягивает голубая рубашка в белую полоску. Он движется в такт с лошадью, его мощное тело перекатывается в ритме её скачки.

У меня на мгновение перехватывает дыхание.

Я фантазирую о Кэше. Чёрт.

Как будто мне и без того не хватает нервов. Я вернулась на ранчо, которое мой отец, невесть зачем, оставил мне. Я понятия не имею, что или кого найду здесь и сколько мне придётся здесь пробыть. А вдруг адвокаты мамы не смогут убедить суд? Вдруг я застряну здесь не на месяц, а на целый год?

Как будто этого мало, я ещё и думаю о том, как ловко некоторые придурковатые ковбои умеют держаться в седле. Ковбои, которые, скорее всего, работают прямо здесь, на ранчо.

Ковбои, помощь которых мне понадобится, если я хочу управиться с этим местом.

Возможно, мама была права, когда запаниковала, узнав, что я собираюсь вернуться сюда.

— В Хартсвилле ничего хорошего не происходит, — сказала она.

Она умоляла меня не ехать.

Но у меня нет выбора.

Отбрасывая образ Кэша и его глупой шляпы, я продолжаю путь. Где-то через полтора километра у меня снова замирает сердце — на горизонте появляются здания.

Я помню наш первый дом здесь, на ранчо. Он был маленьким и простым — белый деревянный фермерский дом, который построил мой прадед. Потом отец нашёл нефть и построил для мамы современный каменный особняк с огромными окнами и металлической крышей.

Но мы прожили в нём недолго.

Меньше чем через год после завершения строительства мы с мамой уехали из Хартсвилла в Даллас. Тогда я ещё не знала, что не увижу это место целых двадцать лет.

Первым я замечаю каменный дом. Он больше, чем я его помню. И красивее. Я облегчённо выдыхаю — по крайней мере, жить здесь будет комфортно. За домом ухоженный двор с бассейном. Ещё дальше — пара амбаров, силосная башня и загон.

И тут моё сердце снова пропускает удар.

Возле загона, поднимая пыль в утреннем зное, скачут ковбои. Их много. Гораздо больше, чем я ожидала. Десять? Больше? Я ничего не знаю о ведении ранчо. И ещё меньше — о ранчо такого масштаба. Я шлёпаю себя по лбу, чувствуя, как в животе зарождается тошнота. Я хочу уволить Кэша Риверса, как только увижу его. Но понятия не имею, как собираюсь управляться с этим местом без помощи управляющего ранчо.

Быстрый поиск в интернете подсказал мне, что управляющий — это правая рука владельца, человек, который следит за всем и всеми.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. За мной клубится пыль. Ещё не поздно развернуться.

А вдруг адвокаты мамы уже близки к тому, чтобы убедить судью в том, что требование отца — бред и в конечном итоге невыполнимо?

Если нет, я всегда могу попросить у мамы заём под своё наследство?

Но она уже вложила деньги в Bellamy Brooks и дала понять, что это единственная инвестиция, на которую я могу рассчитывать. А я, как человек, который старается никого не обременять, не хочу перегибать палку и лишний раз её тревожить. Я знаю, что она сейчас много работает, пытаясь продать имущество своего клиента. Знаю, что у неё уже вложены деньги в другие проекты. Мне не хочется добавлять к её проблемам ещё и свои.

Так что я просто паркуюсь перед домом и молюсь, чтобы моё пребывание здесь оказалось временным.

Дверь открывается, и на крыльце появляется Гуди, радостно машет мне рукой, пока я выбираюсь из машины.

— Молли! Ты добралась.

Я позвонила ей вчера, когда решила, что всё-таки вернусь в Хартсвилл. Она сказала, что встретит меня на ранчо «чтобы сгладить переход».

Я не стала говорить ей, что не планирую задерживаться здесь дольше, чем это необходимо. У мамы лучшие адвокаты, и я не сомневаюсь, что к концу месяца они разберутся со всей этой неразберихой.

— Как дорога? — спрашивает Гуди. Сегодня у неё на шее кожаный шнурок с металлическим украшением — того же цвета, что и её костюм с подходящими сапогами.

— Привет, Гуди. Всё прошло нормально.

— Я так рада, что ты передумала и решила вернуться на ранчо.

Я натягиваю улыбку. На улице жарко, как в аду.

— Это было желание отца.

— Проходи. Все хотят с тобой познакомиться.

Волнение разрастается внутри меня, когда я поднимаюсь по известняковым ступеням к двери. Чувство вины, которое я испытываю за то, что так и не навестила отца, становится почти невыносимым. Что обо мне думают люди, работающие на ранчо? Я его единственная дочь, но звонила редко и никогда не приезжала. Они, конечно, знали, что мы не общались. Но знают ли они почему?