Она открывает калитку, краем глаза замечая, как вспыхивает огонёк зажигалки и шелестит пачка сигарет. Маргарита останавливается возле оградки, не проходя дальше, и проводит по щеке тыльной стороной ладони, не желая, чтобы кто-либо увидел её слабость.

Алёнка же так не могла. Она научилась прятать глаза от мамы и скрывать засосы на коже косметикой и одеждой, но только плакать в этот день открыто, не заглушая всхлипы подушкой и не закрывая дверь своей комнаты на ключ, было её привилегией. То, что позволяло ей протянуть окоченевшие пальцы и дотронуться до холодного гранита, вспоминая, какими у папы были тёплыми и нежными ладони, которыми он заплетал её косы или завязывал шнурки на кроссовках.

– Привет, пап.

Девушка проводит рукой по фотографии, смахивая с неё капли дождя, и криво улыбается.

Папа бы забеспокоился, не увидев её улыбку. Он бы осмотрел её внимательным взглядом с головы до ног и сначала предоставил бы Алёне самой возможность рассказать то, что её беспокоит, а если бы она промолчала, то докопался бы до правды сам. Перевернул бы весь мир лишь из-за одной мелочи, которая мешает его дочери спокойно себя чувствовать. Иначе и быть не могло. Потому что она его маленькая копия. Папина дочка во всём, начиная с внешности и заканчивая характером, привычками и повадками, которые так раздражали маму. Например, невероятное упрямство, которому ей почти никогда не удавалось противостоять или манера смотреть исподлобья с недоверием и сомнением, что выводило родительницу из себя ещё сильнее. Алёнка часто слышала, как мама упрекала отца в том, что он отодвигает её на второй план, настраивает дочь против неё и забирает всё внимание себе. Папа же спорить на эту тему не желал, лишь бросал едкое:“Может, вместо того, чтобы выносить мне мозги круглыми сутками, ты начнёшь вести себя как нормальная мать?” и уходил, громко хлопнув дверью.

– Мама приходила, да?
– негромко спрашивает Отрадная, заметив небольшую кучу вырванной травы в стороне.

Алёна, представив, как мама с идеальным маникюром выдергивает пожелтевшую, сырую от дождя траву, прижимает ладонь ко рту и громко всхлипывает.

– Мы так скучаем, пап.

Она садится на лавку, не обращая внимания на то, как от железа веет холодом, и не отрывая глаз от черно-белого фото. Сидит, не двигаясь, не замечая, как усиливается ветер и как тётя достаёт четвёртую по счёту за время пребывания здесь сигарету. До боли в лопатках неестественно выпрямляет спину и до хруста в костяшках сжимает в замок пальцы.

– Мне есть, что рассказать тебе, папа, - беззвучно, одними губами.
– Но… Я… Я не могу. Прости.

Не могу, потому что боюсь.

Не могу, потому что страшно.

Не могу, потому что на этот раз вместо лезвия в руках может оказаться горсть белых таблеток и…

Алёнка громко сглатывает и облизывает пересохшие губы.

Папа бы не простил ей такие мысли. Мама не простила её до сих пор, и он, наверное, впервые в жизни был бы с ней полностью согласен. Он бы не смог принять эту слабость в ней.

Отрадная раньше, и сама бы не поняла, не приняла и не простила бы, а сейчас в любое время года носит закрытую одежду, скрывая под ней исполосованные запястья, плечи и бёдра, и спит по пять часов в сутки, большую часть времени укутавшись в одеяло с головой и безуспешно пытаясь уснуть.

Инна считает, что дочь строит из себя жертву и хочет, чтобы на неё обратили внимание. Олег уверен, что без его всепоглощающего контроля, что оборачивался для них обоих вязкой трясиной, из которой выхода уже не осталось, она не сможет справиться самостоятельно. Алёнке же хочется просто сидеть вот так рядом с могилой отца бессчётное количество времени и перестать чувствовать, как каждый раз в ней с треском что-то ломается.

Этот треск слышит только она. Заглушает его громко включённой музыкой, сериалами и ссорами с мамой, что происходят против её воли и желания. Прячет, отводя взгляд и закрывая дверь своей комнаты на ключ. Ждёт, когда внутри уже больше нечему будет рушиться, подставляя шею под горячие поцелуи Королёва. А потом холодными ладонями остужает горящие щёки и не может смотреть на собственное отражение в зеркале.

– Давай, малыш, вставай, - Марго кладёт ей руку на плечо и несильно сжимает, напоминая о себе.
– Замёрзла вся. Пора ехать домой.

Аленка прикрывает глаза на мгновение и поднимается на ноги. Протянув ладонь, снова касается кончиками пальцев фотографии и тянет уголки губ вверх, прощаясь.

– До встречи, пап.

И уходит, не оборачиваясь, давая возможность тёте остаться с ним наедине. Когда Рита садится в машину, бросая на неё осторожный взгляд, то Отрадная уже готова ко всем вопросам, которые всегда следуют после посещения кладбища.

«Как дела в университете?"

"Как себя чувствуешь?"

"Как мама? Достаёт тебя? Хочешь, чтобы я с ней поговорила?»

Но женщина молча заводит машину и, остановившись возле Алёнкиного подъезда, на прощание крепко обнимает, проговорив ей на ухо:

– Малыш, береги себя, хорошо?

Беречь больше нечего, тётя.

От Алёны Отрадной осталось только имя и способность предавать всех вокруг себя.

– Хорошо, Рита, - Алёна целует Марго в щёку и успокаивающе гладит её по спине.
– Только и ты тоже береги себя, ладно?

– Конечно, золотая моя. Звони, если что-то случится, и просто так звони. И в гости приезжай, договорились?