От того с каким холодным спокойствием и уверенностью она произносит эти слова у него сводит зубы.

Вот такими ужасными могут быть последствия твоих необдуманных поступков, Авдеев.

– Ты будешь моим, несмотря ни на что…

– Нет, Лиля, этого никогда не случится!
– перебивает её парень, повысив голос.
– Ясно?! Ни-ко-гда!

– Ошибаешься, родной. Если надо будет, то я сожгу всё на своём пути. Никого не пожалею! Отрадную тем более!

Разозлившись окончательно, Кир жёстко хватает Гордееву за плечо и, смотря ей в глаза, обещает:

– Если она хоть ещё один раз пострадает из-за тебя, то…

– То что, Кир?
– усмехается девушка.
– Выгонишь меня из университета как Генку Смирнова?

– То я забуду о своей ненависти к Пахомову, Лиля, - услышав фамилию своего бывшего, она мгновенно бледнеет и меняется в лице.
– И напомню тебе отомвечере,тойвидеозаписи итехсобытиях, которые ты пытаешься забыть мною.

Гордеева вздрагивает и смотрит на него остекленевшим взглядом. В любом другом случае он бы никогда не прибегнул к такой грязной тактике, но когда вопрос касался безопасности и здоровья девушки, которую он любит до помешательства, то все нормы морали для него переставали существовать.

– Надеюсь, что ты меня поняла, - бросает Авдеев напоследок и разжимает пальцы.
– Два раза я повторять не буду.

Женщина, гуляющая с собакой и прошедшая мимо, наверное, уже в третий раз за последний час, подозрительно косится в ее сторону и неосознанно для себя кутается в разноцветную шаль, повязанную поверх пальто. Может, если бы Аленке не было все равно, то она скорее всего повела бы себя также, увидев неподвижно сидящую девушку на скамейке в парке, одетую лишь в длинное чёрное платье и тонкую кожаную курточку. Но Отрадной действительно плевать и на косые взгляды прохожих, и на ветер, пробирающийся под одежду, и на то, что минут через сорок стемнеет окончательно, а домой возвращаться как не было желания, так и нет. Будто в продуваемом со всех сторон парке дышать легче, несмотря на посиневшие от холода пальцы и мурашки по коже. Словно в своей комнате, где раньше пыталась скрыться ото всех, укрываясь одеялом с головой, спрятаться не получится.

Не с е г о д н я.

Не в этот день, когда шрамы на запястьях скрывают длинные рукава платья, а не привычные браслеты. Когда чёрный цвет одежды оправдан датой, а не цветовыми предпочтениями. Когда перед глазами вместо желтеющей листвы на деревьях - надгробие с именем папы, высеченное на темном камне ровно пять лет назад.

Ей всегда было интересно как другие люди, потерявшие родных и близких, справляются со своей утратой. Как игнорируют ноющую, непрекращающуюся боль, затихающую лишь на короткий промежуток времени? Ищут ли способ, который способен, если не избавиться от неё, то хотя бы уменьшить, потому что порой кажется, что в один прекрасный момент она сожрет изнутри. Или заставит сделать что-то ужасное. Возможно непоправимое. То, что может перечеркнуть жизнь на до и после, прямо по тонкой коже, оставляя после себя на память белесые полосы.

Отрадная до сих пор не знает, как смогла тогда решиться. Откуда взялась эта глупая смелость и решимость намеренно раз за разом причинять себе вред, не боясь последствий. Что стало последней каплей? Очередная ссора накануне с матерью? Исчезновение Ромы? Дождливый октябрь? Она ведь всегда боялась боли, наверное, больше всего на свете, а в те дни спокойно проводила лезвием одну линией за другой и не чувствовала совершенно ничего. Лишь непонимание. Почему не становится легче. Почему папы не хватает так же, как и раньше. Почему она до сих пор с точностью помнит тот день, когда его не стало.

п о ч е м у?

Вместо ответов - стойкий, застрявший комом в горле, металлический запах крови и испуганное, даже какое-то сумасшедшее, выражение лица Олега, вытаскивающего её из ванны, когда она окончательно заигралась.

Он - мокрый от воды, которая выливалась за края. Взбешённый. Севшим голосом проговаривающий что-то несвязное, сбивчивое, перевязывая её запястья и параллельно набирая скорую.

– Алёна... Алён, ты... зачем? Кроха, слышишь меня? Слышишь? Эй... Алёнка...

А в ореховых глазах эмоций столько, что дышать нечем. Она тогда впервые увидела его таким - живым, настоящим. Не тем далеким, незнакомым человеком с холодным взглядом и непроницаемым выражением лица, за которого мама год назад вышла замуж. И если бы не туман в голове и горящая огнём кожа от порезов, то возможно Алёнка бы даже удивилась таким переменам, но сил хватило лишь на то, чтобы держать веки открытыми, как просил её Королёв и чувствовать какие у того обжигающе горячие руки и кожа на шее, где она прятала лицо от раздражающего яркого света, когда Олег вынес её из ванной.

Это потом спустя почти сутки проведённых в больнице, перевязок, горьких таблеток и неспокойного сна пришло осознание того, что натворила. Разглядывала бинты на руках и штукатурку на стенах, потому что смотреть в бледное, кажется, постаревшее на несколько лет, лицо матери сил пока не хватало.

– Ты понимаешь, что было бы если бы не Олег, вернувшийся с работы раньше, чем я? Ты понимаешь это своей головой? Понимаешь?!
– не выдержав нервного напряжения, сорвалась на неё Инна после выписки из больницы.
– Господи! Дожили! Да у тебя же всё тело в этих страшных полосках! Неужели тебе самой не противно было это делать?! А чего за лезвие взялась? Почему не в петлю сразу, а? Чтобы наверняка, а, Ален? Ведь жизнь так плоха! Зачем жить, когда можно вены перерезать и со всем закончить, правильно? Ведь так легче всего! Тоже мне... В жертву поиграть решила?! Фильмов насмотрелась?! Так будут тебе фильмы! Поедешь в психушку на пару месяцев, чтобы эти все глупости из твоей головы вытравили и...