Он, не отрывая от неё взгляда, молча обхватывает её ладонь своей и крепко, как давно мечтал, прижимает к щеке.

Кир не появляется на парах уже несколько дней подряд и сегодня снова такой день.

И, нет, Алёна не тревожится по этому поводу. Наверное. Она лишь каждое утро ищет его высокую статную фигуру глазами в толпе и, не найдя, огорчённо поджимает губы. Она лишь больше обычного прислушивается к никогда неутихающим слухам и, не услышав ничего конкретного и важного о нём, негодующе хмурится. Она лишь с непривычной для себя частотой проверяет мессенджеры на наличие пропущенных сообщений или звонков и раздражённо блокирует экран телефона, когда не видит в них уведомления с его именем. Это ведь не тревога, правда? Это ведь ничего не значит, верно? Это ведь просто… Просто…

Что это, Алёна?

Как называется?

Девушка крепче сжимает в руке ручку и вместо того, чтобы прилежно вести конспект, слушать преподавателя и в целом быть погруженной в тему лекции, отрешённо смотрит в белый чистый лист тетради.

Кир, зайдя на кухню после произошедшего с его братом, был таким же белым. Таким, каким Отрадная его ещё никогда не видела прежде. Пугающе бледный, без единой кровинки в лице, почти бесцветный. Осунувшийся за всего какие-то пару часов. Изнурённый внутренне настолько, что внешне сам на себя перестал быть похож. От гордого, уверенного, знающего себе цену и слегка заносчивого золотого мальчика осталась пустая, сломанная, безжизненная оболочка с чужим, будто не принадлежащим ему голосом, опущенными плечами и заторможенностью, тяжестью, вялостью в каждом, даже самом обычном действии. Но самым страшным были глаза. На первый взгляд совершенно неживые, тусклые, стеклянные, но если присмотреться… Больные. Ужасающе больные. Там, в зелёных радужках, где раньше жила весна, которой она беззастенчиво любовалась и которая её грела получше любого, даже самого тёплого шарфа, теперь было только пепелище, нечеловеческая усталость и лютая, уже хроническая и до отвращения знакомая боль.

Как же ты с ней ещё дышишь, мой бывший враг?

Ведь от неё есть лишь одно обезболивающее - вниз головой с моста, дуло к виску или, что гораздо проще, лезвием по венам. Алёнка это по себе знала, по Алеку. Вот только допустить, чтобы то же самое случилось с ним, с Киром, не могла. Ему в болото из тоски, горечи, вины и всё той же, ни на миг не утихающей боли ни в коем случае нельзя. Ему там будет плохо. Ему там в отличие от неё не место. К тому же… Как она теперь без весны? А без улыбок его, будто специально для неё созданных, как? А без общения, без поддержки, без всего, что между ними было и есть сейчас? Отрадная не нашла в себе ни сил, ни права, ни, самое главное, желания, чтобы оставить его в том состоянии одного и поэтому не ушла тогда, не стала молчать, не держала дистанцию. Наверное, в тот момент её бы и заставить никто не смог поступить иначе. И те её слова, от которых до сих пор внутри всё взволнованно подрагивает, никто и ничто бы не смогло удержать. Они так отчаянно рвались наружу, так беспокойно ворочались в груди, так стремились случиться, что до сих пор ощущались на языке кисло-сладкой карамелью и пощипывали верхнее нёбо.

Друзья.

Я и он.

Друзья…

Девушка опускает веки, позволяя образу одногруппника визуализироваться в мыслях.

Сердце за него боится и болит, глаза жжёт от его невыплаканных слёз, правая ладонь, касающаяся холодной и слегка колючей щеки, дрожит. Или это руку Кира, что крепко и в то же время нежно, обхватывает её пальцы, трясёт? Или их обоих трусит? Кто же теперь разберёт… Да и надо ли в этом разбираться, когда онтаксмотрит? Когда онитакблизко? Когдатак,как не было никогда прежде?

– Я на пару часов не согласен, Алёна, - хрипло, на выдохе, до мурашек вниз по позвоночнику.
– Либо всё, либо ничего.

В зелёных радужках напротив то же пепелище, усталость и боль, но если заглянуть ещё глубже, нырнуть в пепел без спасательного круга, то можно оказаться в самом тёплом, красивом и безопасном месте во Вселенной. Ей бы уточнить, прояснить, конкретизировать произнесённое и услышанное, чтобы потом не ошибаться и не ждать, но в голове лишь…

Либо всё, либо ничего.

Без третьего варианта.

Без полумер.

Без оглядки.

И говорить что-то ещё как будто бы не нужно. Потому что это “что-то ещё” - лишнее, неважное, пустое. Потому что для чего-то другого было ещё рано.

Он. Она. Друзья.

Друзья - она и он.

Отрадная, словно выучив новое слово на незнакомом ей ранее языке, смаковала его всю ночь и на следующее утро проснулась не гадкой, безнадёжной предательницей, а другом золотого мальчика. Смотрела на себя в зеркало и видела не ту, что изо дня в день уничтожает всё вокруг, а обычную девчонку с каким-то несвойственным ей отблеском в ранее потухших глазах. И вроде бы внешне ничего в ней не поменялось - те же волосы, то же лицо, те же шрамы на запястьях, а внутри, под кожей, где ещё совсем недавно казалось ничего живого и целого не осталось, красивыми узорами цвета его глаз выведено “друзья”. И чувство гадкости, омерзения к самой себе, вдруг притупилось. И желание смыть чужие прикосновения, слова, близость кипятком или ледяной водой не пульсировало в голове отбойным молотком как это зачастую бывало после...

Кир не он.

Не Олег.

Простой и очевидный факт, а ощущение такое, словно она новый мир открыла. Уютный, спокойный, безопасный и только для себя одной. Это ощущение не покидало её уже который день, как и события его вызвавшие. Как и всё остальное, связанное с еёдругом. Как и самд р у г.

– Алён, ты чего?
– врезается в мысли чужой простуженный голос.
– Задумалась или заснула?

Девушка открывает глаза и видит перед собой Мишу, благодаря которому и получала крупицы достоверной информации о золотом мальчике. Романов, похоже прекрасно видя, что у неё не хватит духа спросить прямо, бросал в разговорах в перерывах между парами, что Кир с братом, что с ними обоими всё в порядке, что совсем скоро он вновь вернётся к прежнему образу жизни и станет появляться на занятиях. Это больше, чем ничего и тех пустых сплетен, что слышались из каждого угла, но в то же время было так мало.