— Это называется взросление, напарник.

— Что? — дернулся Ардан.

— То, что у тебя на лице, — Милар затянулся и стряхнул пепел в открытое окно. Тот тут же поднял ветер и унес в сторону Кривоводного канала. — Называется взрослением. Когда ты понимаешь, что ошибался в том, как воспринимал мир и начинаешь его видеть под совсем иным светом — это взросление, Ард.

— Как ты…

— Почти все через это проходят, — перебил Милар. — И знаешь, что самое поганое в этом процессе?

Ардан снова пожал плечами.

— Что, в какой-то момент, начинаешь понимать своих родителей… да и не только их. Всех тех, кто отмахивался от тебя со словами « повзрослеешь поймешь», а ты негодовал почему на тебя не тратят время для объяснений, — Милар переключил передачу и свернул на мост Мучениц. Регулировщик проводил их немного встревоженным взглядом. Так всегда смотрели на транспорт Плащей. — А если тебе и пытались что-то объяснить, то ты спорил. Прям до хрипоты. Так, что аж коленки тряслись. Ты ведь был прав. А затем раз! — Милар улыбнулся и чуть добавил газу. — И ты понял. Понял так много, что ненадолго стало стыдно. За все то, что ты говорил. За то, как небрежно относился к тому, что важно и каким важным считал что-то вообще не имеющее в этой дурацкой жизни ни малейшго значения. Это и называется — взрослением.

Арди вспомнил слова Невия в его первый рабочий день.

« Дурацкая взрослая жизнь».

Тогда они еще не понимали, что «взрослая жизнь» пока не наступила. И, наверное, в какой-то степени, Ардан все еще не окончательно повзрослел. Ведь если он должен был понять своих родителей, то… почему.

Тот вопрос, который он отгонял от себя многие годы.

Который не понял даже после того, как прочитал письмо отца. Он понял из-за чего Гектор поступил так, как он поступил. Но все еще не мог понять почему, почему сдался собственным теням и оставил собственную семью, предпочтя им пусть и десятки, но совершенно чужих ему людей и детей.

Ведь у него были они.

Дедушка.

Мама.

Эрти.

И он.

Арди.

И кто знает, как сложилась бы их жизнь, если бы Гектор вернулся на гору, и они сбежали бы в Алькадские горы.

Лучше? Хуже?

Ардан уже никогда не узнает ответа на эти вопросы.

— И знаешь, что меня напрягает сильнее всего? — продолжал Милар.

— Что Эльвира прибьет тебя из-за прокуренного пиджака?

Капитан так резко повернул голову, что они едва не вылетели на тротуар.

— Это сейчас что… шутка была? Ард Эгобар умеет шутить?

Арди в который раз пожал плечами. Он любил учиться всему новому. Может быть и такое эфемерное понятие, как «юмор» когда-нибудь ему тоже поддастся. Хотя, вроде как, у них в семье особенным остроумием никто не обладал.

— Нет, напарник, хоть ты и прав… немного, — Милар улыбнулся и отложил сигарету в пепельницу, вделанную прямо внутрь приборной панели. — Напрягает какой-то замкнутый цикл происходящего. Потому что я уверен, что и нашим старшим тоже в детстве что-то пытались объяснить. Небось после того, как сами что-то поняли, давали себе обещание, что уж собственным детям они все разложат по полочкам. Все разжуют и разъяснят.

Может Арди не умел шутить, но он умел слушать. Милар говорил не про каких-то абстрактных «старших», а про самого себя. Про то обещание, которое дал себе относительно собственных детей.

И, которое, судя по всему, не мог сдержать…

— А потом ты сталкиваешься с реальностью, — капитан поспешил подтвердить догадку Ардана. — Что сколько не объясняй, сколько не разжевывай, а в какой-то момент увидишь перед собой собственную копию. Спорящую с тобой до такой степени, что коленки начинают трястись… И ты отмахиваешься. Говоришь — « повзрослеешь, поймешь». И понимаешь что если твой ребенок не окажется в числе тех единиц, которые всю жизнь проживают с мозгами инфантильного подростка, он ведь поймет. Жизнь научит. Все расставит по своим местам. И тихонько молишься Вечным Ангелам и Светлоликому, чтобы уроки не оказались слишком уж тяжелыми. И болезненными.

Ардан, во всей этой тираде, не понимал только одного.

— К чему ты, Милар?

Капитан сжал руль. Так сильно, что скрипнула оплетка, а костяшки его пальцев побелели.

— Сегодня, когда я прощался с женой и детьми, напарник, то я прощался с ними, — тихо произнес он с нажимом на предпоследнее слово. — И мне стало так страшно, Ард, так жутко, что я могу их больше не увидеть… впервые, за столько лет службы, я почувствовал, что это может быть в последний раз. Когда я их обнял. Когда с ними посмеялся. Когда взбесился из-за какой-то мелочи. Когда себя же за это укорил. Когда мы все, сидя за столом, пили чай и о чем-то болтали.

— И…

— И я понял, напарник, что за взрослением находится еще одна грань, — капитан потянулся к сигарете, дернул рукой и так и не забрал ту из пепельницы. — Старение. Сегодня, Ард, я понял, что начал стареть.

Они снова замолчали. И город молчал вместе с ними. Слушал и молчал. Потому что, наверное, слышал такие разговоры сотни тысяч раз. Слышал и слушал. Как и сейчас. Может в соседнем окне, где горел свет, кто-то обсуждал нечто подобное. А может даже и не в одном.

Как говорила Анастасия — в каждом окне, в каждом автомобиле, в каждом трамвае хранились тысячи историй. Таких же, как у остальных и, в то же время, совсем других.