— Кто же это, в конце концов? — прошептал он, стиснув зубы.

Его ладони вспотели, когда он, выключив проектор, скользнул к скрытому выходу с другой стороны убежища. Маленькая лестница, вырубленная прямо в древесине, вела вверх, к тайному наблюдательному окну.

Корешок осторожно выглянул наружу, его глаза быстро приспособились к слабому свету ночного леса. Вдалеке, между двумя массивными корнями другого дерева, он заметил фигуру. Это был лотак, стоящий на коленях. Его плечи подрагивали, и он держался за голову, издавая громкие всхлипы.

— Что ещё за ерунда? — пробормотал Корешок, но внутри почувствовал необъяснимую тревогу.

Плачущий лотак был одет в лохмотья, его лицо скрывали спутанные волосы, а тело казалось истощённым. Он сидел, качаясь из стороны в сторону, словно был в трансе. Его рыдания разносились по лесу, эхом ударяясь о деревья.

— Великая Скала Бакко… Почему я? Почему ты отвернулся от меня? Почему ты последовал этому культу? — сквозь рыдания простонал он.

— Плакун, — прошептал Корешок, его глаза округлились от удивления.

Плакуны — те самые, кто верил, что очищение души происходит через слёзы. Эти странные адепты часто странствовали в одиночестве, мучая себя собственными грехами и причудливыми обрядами. Но Корешок знал: даже если они выглядят безобидно, их присутствие редко бывает случайным.

Он вернулся к панели наблюдения, чтобы убедиться, что поблизости нет других. Но лес был пуст, и лишь этот странный плач нарушал привычную тишину.

— Надо разобраться, что он здесь делает, — тихо сказал Корешок самому себе.

Осторожно отодвинув небольшую панель на двери убежища, Корешок вышел наружу. Он двигался бесшумно, словно тень, но сердце в груди билось так громко, что ему казалось, это мог услышать весь лес.

Он приблизился к лотаку, который продолжал причитать, не замечая ничего вокруг.

— Почему я? — снова всхлипнул тот. — Почему я не смог спасти их?

— Эй, — произнёс Корешок, но его голос был настолько тихим, что почти слился с шелестом листвы.

Лотак вздрогнул и резко обернулся. Его заплаканные глаза блеснули в свете луны.

— Кто ты? — выдохнул Корешок, держа дистанцию. — Почему ты здесь?

— Я… я был изгнан, — простонал тот, утирая лицо грязными руками. — Скала Бакко больше не слышит меня. Я… я проклят.

Корешок сдвинул брови, его взгляд стал настороженным.

— Ты слишком громко проклинаешь себя, — сухо заметил он. — Твой плач слышно за версту. Ты хочешь, чтобы сюда сбежались те, кого лучше не видеть?

Лотак посмотрел на него с болью в глазах.

— Пусть приходят. У меня нет ничего, что можно забрать, кроме слёз.

— А как насчёт жизни? — холодно бросил Корешок, делая шаг ближе.

Плакун всхлипнул и опустил голову.

— Она уже давно не моя. Скала Бакко отвергла меня.

Корешок, продолжая держаться на расстоянии, не мог отвести взгляда от этой потерянной фигуры.

— Ты сказал, что Скала Бакко отвергла тебя, — медленно произнёс Корешок. — Расскажи, почему?

Лотак поднял взгляд. Его глаза покраснели от слёз, а голос звучал глухо и надломленно.

— Я был одним из них… одним из тех, кто верил, — прошептал он, обхватив свои худые колени. — Великая Скала Бакко — это путь к спасению. Так нам говорили старейшины. Тот, кто готов отдать всё, найдёт лучший мир за пределами этой жалкой жизни.

Корешок молча слушал, его глаза сузились.

— И что случилось? — спросил он, стараясь не показать своего скепсиса.

Плакун вздохнул, его лицо скривилось от боли воспоминаний.

— Это был последний обряд. Мы, семь лотаков, стояли на вершине скалы. Старейшины говорили, что нас ждёт небо. Они рассказывали, что в момент падения наша душа вырывается из тела и соединяется с самой Скалой. «Вы станете частью её вечности», — говорили они.

Корешок не мог скрыть своей реакции. Его губы сжались, а в глазах отразилось отвращение.

— И ты… спрыгнул?

Плакун покачал головой, его руки сжались в кулаки.

— Нет. Я не смог. Все остальные прыгнули, один за другим. Я стоял там, смотрел вниз… видел, как они исчезают в тумане. Их крики… — он зажмурился, будто пытаясь вытеснить это из памяти. — Я хотел прыгнуть, но мои ноги… они отказались слушаться.

Корешок молчал, наблюдая, как лотак пытается сдержать рыдания.

— Старейшины называли меня трусом, — продолжил Плакун. — Они сказали, что я недостоин их общества, недостоин Спасения. Меня изгнали. И тогда я пришёл к Плакунам. Они приняли меня, хотя я знаю: я для них никто.