Священник склонил голову и дрожащими губами поцеловал девушку в щеку. Она уткнулась ему в плечо.

— Я насквозь промок, мое сокровище. И твое платье сейчас промочу, — шепнул он, ощущая прикосновение ее волос.

— Простите меня, — произнесла она, отодвигаясь. — С вашей одежды просто льется вода. Сейчас принесу отцовский свитер. А вы снимите сутану и посушите у огня.

— Ничего, сама высохнет…

— Еще заболеете. Я не хочу, — твердо сказала она уже в дверях.

Вскоре Арианна вернулась с теплым свитером и в нерешительности остановилась на пороге, не зная, войти или нет: священник снял сутану и положил ее на спинку стула. Оголенный по пояс, он наклонился к камину, помешивая пылающие угли. Девушка с изумлением смотрела на падре. Она впервые видела его обнаженным, впервые обнаружила, что у мужчины может быть такая гладкая и белая кожа. У ее отца, которого она столько раз видела раздетым, когда тот умывался, торс волосистый и загорелый, но чем чаще она смотрела на его спину, тем более неприятное ощущение возникало у нее, и в конце концов сложилось убеждение, будто у всех мужчин такие же противные спины.

Да она просто глупа, если думала так! У падре спина вовсе не такая. У нее перехватило дыхание. Наверное, и у Марио она тоже чистая и белая. Ох, Марио, как ей недостает его! Но почему его нет сейчас здесь, почему? Ее вопрос лишен смысла, решила она, как мог бы он оказаться тут? Он же так далеко, и до него не дошло известие о несчастье.

— Дорогая, что же ты? Давай сюда свитер.

Она молча протянула падре сухую одежду, потом пододвинула к огню его сутану.

— Не беспокойся, дорогая, скоро сутана высохнет, — сказал он, обнимая ее за плечи. — Я понимаю, что это ужасно, но…

Он замолчал, потому что она внезапно резко повернулась к нему, крепко обняла и стала горячо целовать в грудь, буквально осыпая его поцелуями. Ошеломленный, он не в силах был вымолвить ни слова, не мог даже пошевельнуться. Он словно утратил всякую волю.

— Боже, помоги мне! — взмолился он, стиснув челюсти, и отодвинул девушку от себя: — Дорогая, что ты делаешь?

Она посмотрела на него, словно спохватившись, и, уронив голову, медленно опустилась на стул. Слезы ручьем текли по ее щекам.

— Простите меня, я так утешала Лелу, когда она грустила. Я целовала ее в голову, в плечи… И она тоже так делала… Это всегда помогало, она начинала смеяться. А теперь, теперь ее больше нет. Падре, ее больше нет, понимаете? Она мертва, мертва!..

— Успокойся, сокровище мое, — попросил священник, опускаясь рядом. — Постарайся взять себя в руки. — Девушка соскользнула на пол и опустила голову ему на колени. — Господь пожелал подвергнуть всех нас испытанию. И тебе следует примириться с волей Господа нашего. Это большое горе, я понимаю.

— Но мы же еще сегодня утром вместе играли, бегали, а сейчас она лежит там недвижно. Почувствовали, какая она холодная? Она мертва… Нет, этого не может быть, это неправда! Это невозможно! Ваш Бог жесток, и я не хочу больше слышать о нем. Он отнял у меня Лелу, безжалостный!

— Дочь моя, не говори так. Смерть всегда безжалостна. Но Бог рядом с нами, особенно в беде.

— Не-е-ет! Знать не желаю больше вашего Бога! — вскричала девушка, поднимаясь и глядя на священника пылающими от гнева глазами. — Это несправедливо — умереть в шестнадцать лет!

Услышав крик Арианны, в гостиную вбежала Марта, бросилась к девушке и обняла:

— Дочь моя, мы должны принимать жизнь такой, какая она есть, со всей ее жестокостью.

Девушка уткнулась лицом в грудь Марты, но продолжала кричать что-то бессвязное. Падре Арнальдо подошел к женщинам и обнял Марту.

— Отведи ее в комнату и дай какое-нибудь снотворное, — попросил он. — Бедная девочка, каково это — потерять сестру… Она просит у меня помощи и не понимает, что я, как и все, бессилен перед смертью. Постарайся успокоить ее. А я пойду к Рафаэлю и Марии, они тоже убиты горем…

Марта увела девушку в ее комнату, усадила на кровать, обняла, приласкала, стараясь успокоить. Она тоже плакала, но беззвучно.

И время от времени просила Арианну, баюкая:

— Поспи, радость моя, тебе надо уснуть.

Когда Арианна, пригревшись и немного успокоившись, задремала, Марта осторожно опустила ее голову на подушку, накрыла девушку одеялом и, закрыв ставни, удалилась из комнаты. На кухне она застала у очага Рафаэля и Марию. Мужчина сидел обхватив голову руками, а женщина, безвольно опустив руки на колени, безучастно смотрела в окно. Гроза прошла, и небо опять сделалось совершенно чистым и голубым. Как могло сейчас светить солнце, как смело оно быть таким ярким? Каким жестоким должно быть оно, чтобы выйти из-за туч и опять освещать эти деревья, этот остров, этот дом…

Такое небо и такое солнце — это же просто оскорбление, чудовищная обида их безмолвному горю.

На другой день я проснулась поздно. Накануне Виргилия продолжала свой рассказ очень долго. Я только успевала менять кассеты в магнитофоне и благодарила Бога, что догадалась захватить их достаточно. Впрочем, была ли это только счастливая догадка? Я замерзла, мысли мои путались. Я ожидала от колдуньи всего чего угодно, но только не такой истории.