— Я любила тебя уже тогда и даже раньше, чем мы встретились.

И то мрачное время имело, выходит, свой смысл: оба они сейчас вновь обретали друг друга.

Они долгие часы проводили в разговорах, рассказывая друг другу события своей жизни, делясь воспоминаниями и стремясь отыскать даже в самых странных и давних мелочах какую-нибудь примету, хоть слабенький лучик, какой-то след той не умиравшей, хотя и скрытой любви. И всегда находили такие приметы.

Каждое утро, просыпаясь рядом с Арианной, Марио чувствовал себя совершенно иным, будто заново родившимся. И смотрел на эту женщину так, словно она первая в его жизни и любит он тоже впервые. Он любил Арианну уже многие годы, но знал ли ее? Что, в сущности, ему было известно о ней до ее возвращения на Тремити, прежде чем они стали жить вместе, проводить вдвоем все время — каждый час, каждый день, целые сутки всегда вместе? Он ничего, совершенно ничего не знал о ней.

Сохранилось лишь смутное воспоминание об острове чаек, об очаровательной, веселой, мелькнувшей, точно видение, девушке. А вот такую Арианну он никогда не встречал прежде, даже представить себе не мог. Он любил именно нынешнюю Арианну.

И был уверен, что если бы никогда прежде не встречал ее, даже не знал бы о ее существовании, не искал, не ждал столь долгие шестнадцать лет, а Господь Бог забросил бы его на какую-нибудь Другую планету, он все равно полюбил бы ее с первого же взгляда.

Вот почему он мог сказать себе: прошлое не имеет ни малейшего значения. А важно настоящее и будущее. С каждым днем он любит ее все сильнее и сильнее.

Она зачесала все волосы на лицо, а потом, резко запрокинув голову, отбросила их назад, как делают юные девушки.

Встреча с ней, продолжал размышлять Марио, не только завершила целый период его жизни, но и оказалась началом совершенно нового существования, странствием в неизведанные земли. Такой жизни он не знал и никогда даже представить себе не мог. Словно путешествие в глубины самих себя, познать свою психику и собственное тело.

Тело Арианны приводило Марио в волнение и восхищение. Он со смирением взирал на него. Прежде ему казалось, он знает женское тело. Он не раз хвалился своим всеведением перед друзьями. Спорил, что ему достаточно взглянуть на проходящую мимо женщину, и он уже может описать ее всю. Разглагольствовал о полных, крупных грудях, о крепком заде, о широких, сладострастных бедрах, особенно почему-то о них. Теперь же он обнаружил, что всегда видел женское тело лишь в самых общих чертах или же его внимание целиком поглощала какая-то одна деталь.

Прежде, когда он смотрел на женщину, что он видел? Он вспомнил Элеонору, на память пришли эротические подробности. Ее огромные груди, колыхавшиеся, когда они занимались любовью. Но как выглядело тело Элеоноры полностью, все целиком, он припомнить не мог. И все же оно нравилось ему, думал Марио.

Арианну он знал всю, каждый кусочек ее тела, каждый оттенок, каждое изменение ее форм при движении. Различал походку. Даже в полной темноте определил бы, что идет она. Он внимательно рассматривал ее. Его интересовали отнюдь не подробности, а вся Арианна.

Накануне днем они прогуливались на его небольшой лодке вокруг острова. Он поднял парус, Арианна сидела, прислонившись к мачте, и молча смотрела на возлюбленного. Им вдвоем всегда было хорошо, даже если они ни о чем не говорили, просто необыкновенно хорошо, где бы ни находились, главное — вместе. Вдруг Марио попросил ее раздеться и побыть обнаженной.

Арианна проверила, нет ли поблизости нескромных глаз, сбросила платье и снова села так же, прислонившись к мачте парусника. Марио тоже оставался на своем месте и молча смотрел на нее. Она казалась ему греческой скульптурой. Такой должна была быть богиня Венера или Елена Прекрасная. Именно подобные женщины вдохновляли античных художников, создателей древних мифов.

Как ему нравилось проводить время дома, только с нею! Арианна ходила полураздетая — длинные, стройные ноги, гибкое и мягкое тело, круглая и нежная грудь, то и дело выглядывавшая из-под одежды. Ему хотелось бы иметь в доме множество картин, изображавших Арианну в разных позах и разных одеждах, обилие ее портретов, запечатлевших неисчислимые преображения ее лица. Марио вспомнил, что она сказала Аппиани на Анжуйской башне, когда тот писал его портрет. Художник хотел запечатлеть красоту на своих картинах. И она заметила, что для этого пришлось бы создать целую галерею портретов одного и того же человека, закрепляя на полотне в разных ракурсах различные моменты его жизни во времени и пространстве, отразить множество эмоциональных изменений лица.

Безумие, думал он тогда. Но теперь понимал, как глубока была ее мысль. И сказал об этом как-то после того, как они занимались любовью до самого захода солнца.

— Сегодня, когда мы принадлежали друг другу, у тебя было столько разных выражений на лице, столько красок и оттенков — от пунцового до бледного. И хотя ты всегда остаешься самой собой, в тебе неизменно таится сотня любовниц, непохожих одна на другую. Сто новых женщин.

— Для тебя так важна новизна? — спокойно спросила она. — Тебе мало меня одной?