Волгин заметил стоявшего возле коновязи еще одного члена правления пчеловода и налогового агента Ивана Бутусова - и направился к нему. Тот отвязывал свою заседланную лошадь.

– Ты тоже полоть собрался, казачок?
– спросил он еще издали Бутусова. Или ты не полешь и не колешь, а только рублики сшибаешь? Куда ж это ты скакать хочешь? Иль сладенького захотел? За медком летит пчела?

– У меня дела, я - пчеловод.
– Иван Бутусов взялся за стремя.

– Обожди, обожди, я тебе что-то скажу...

– Ну?
– Бутусов отпустил стремя и глядел на подходившего Волгина.

– Пчеловод, говоришь? Да?!
– Волгин сладко улыбался.

– Ну, да...

– Не-ет... Ты не пчеловод, а - хлебоед. Ты же пчелу от трутня не отличишь. Тебе мало, что на тебя люди работают... Ты и скотину не оставляешь в покое. Лошадку оседлал, прогуляться решил... Дар-рмоеды! Заездили и людей и скотов... У-у, демократы!

– Не больно ли ты разошелся?..

– Это вы больно разошлись!.. Моими руками подлости творили... Три сотни гектаров кукурузы угробили... И все шито-крыто... На лошадках разъезжаете? А тот на кровати отлеживается. Ждете, когда Волгин совсем запутается!..

– Не я ж ее приказывал сеять.

– Ты в стороне стоял, поджидал, как Волгин не посеет - укусишь. И теперь за то, что посеял, укусить норовишь... Да вот тебе!
– Волгин выкинул ему дулю под нос и пошел прочь.

– Ну, это тебе так не пройдет...
– Бутусов отвел в конюшню заседланную лошадь и направился к Семакову домой.

Семаков встретил его во дворе у дровосека. Он был в диагоналевой гимнастерке, на ногах подшитые валенки. Вокруг дровосека валялся нарубленный хворост из дубняка.

– Добро пожаловать!
– сказал Семаков, протягивая руку.

– Чего это ты валенки надел? Или еще температуришь?

– По бюллетеню положено. Ноги оберегаю...

– От твоих щек-то хоть прикуривай, - усмехнулся Бутусов.
– Может, в правление заглянешь?

– А что?

– Волгин козырем пошел. Пора его на покой отправлять.

– Проходи в избу, потолкуем, - Семаков кивнул головой на дверь.
– А я вот дровишек прихвачу.

Бутусов вошел в избу первым. Трое ребятишек, один другого меньше, все одетые в пестрые ситцевые не то платья, не то рубашки, молчаливо уставились на него; каждый из них был маленькой копией Семакова - те же тугие красные щеки, вздернутый пупочкой носик, круглые птичьи глазки. Бутусов ткнул в животик меньшого и засмеялся:

– Вот это барабан... Вошь убьешь на животе...

Малыш попятился от такой бесцеремонной попытки завести знакомство, но, задев половик, упал на задик; лицо его немедленно изобразило протест и обиду, а затем раздался пронзительный плач.

– Колька, перестань, - равнодушно сказал вошедший Семаков.

Затем он зачерпнул стакан молока из кастрюли, стоявшей посредине стола, отрезал толстый ломоть хлеба и сунул в руки мальчику.

Колька еще раза два всхлипнул, выпил молоко и, осмотрев ломоть хлеба, бросил его на пол. Бутусов заметил, что такой же толстый ломоть хлеба клевали в сенях куры.

– Эдак на одном хлебе разоришься.

– По две буханки в день съедает ребятня, - отозвался Семаков.

"Эх ты, горе-хозяин! А еще в председатели норовишь", - подумал Бутусов.

– Садись, - Семаков подставил табуретку, смахнув с нее хлебные крошки.

Сам он сел на детскую скамейку напротив Бутусова. Ребятишки прошмыгнули в соседнюю комнату, отделанную дощатой крашеной перегородкой, и заглядывали сквозь ситцевую в горошинку занавесь. В избе было сыро и неуютно. Возле кухонной плиты стояло множество кастрюль, из одной торчал детский валенок. По полу была рассыпана сырая картошка, валялась картофельная кожура. Перехватив взгляд Бутусова, Семаков усмехнулся.

– А ты думал, я себе курорт устроил?

"А ты думаешь, я не знаю, почему на работу не ходишь?
– думал Бутусов.
– Почему жену приспичило отправить?.." Но вслух он проговорил озабоченно:

– Твое отсутствие, Петро, скверно сказывается. Волгин поросят разбазаривает.

– Знаю, знаю, - вздохнул огорченно Семаков.
– Колхозникам подачки готовит... Выслуживается.

– За счет нашего добра. Да что делает? Продает поросят как купец Иголкин и счета в банке не оформляет. Мне Филька однорукий сказал.

– Эх, не вовремя занедужила моя хозяйка, не вовремя.
– Семаков встал, заложил руки за спину и начал ходить по комнате, оставляя на полу мокрые следы.

– Сегодня на конном дворе скандал учинил...

– Демократами обзывал?

– По-всякому... Просто стыдок! Не председатель, а Петрушка... Пора его на место посадить...

– Да, пора, пора!

Вечером, тщательно побрившись, надев защитный командирский китель, Семаков появился в правлении.

– Эк тебя изнурила болезнь-то, - сказал насмешливо Волгин, здороваясь с ним. Он только что возвратился из очередной поездки с поросятами и был шибко навеселе.