Иван ухмыльнулся и расправил плечи, а Стрельцин обошел вкруг стола и сел насупротив. Чтобы чем-то себя занять, царевич отпил из чаши большой глоток сбитня. Лучше бы сейчас водки испить иль на худой конец квасу ядреного, а разведенное медовое варево с пряностями едва ли придаст ему храбрости перед сурьезным разговором с главным управителем.

– Так уж и с очумелой! Обидел ты ее, прогневил - это да. Прогневить сестриц моих любезных не велик труд. Нрав ихний я давно изучил и стараюсь не сердить их попусту - одному против трех не выстоять. Но "очумелые" - это ты, однако, хватил. Брату не гоже такое слушать о родных сестрах.

Стрельцин сверкнул на него глазом.

– Верно, не гоже. Но из песни слова не выкинешь. На это Ивану ничего не оставалось, как небрежно и удивленно приподнять бровь. Подглядев эту привычку у батюшки, а позднее у гвардии капитана Акимова, он день-деньской упражнялся перед зеркалом, едва тик не нажил, покамест не одолел тонкую науку. За бровью последовало слово, бьющее не в бровь, а в глаз (так мог выговаривать один отец):

– Объяснись.

Взор Стрельцина выразил не виданное доселе почтение. Ежели царевич говорит царю подобно, стало быть, и поступить может по-царски. Среди предков Ивана такие государи числятся, что не только Дмитрий Васильевич, а и богатырь иной с лица бы спал.

Прежде чем ответить, поклонился главный управитель в пояс.

– Одно у меня объясненье, царевич,- деньги. Выкуп за невесту. Небось помнишь из наших занятий: ежели дочь царская иль боярская замуж идет, ее жених обязан представить доказательство того, что сможет содержать жену, иными словами, реестр всего накопленного, унаследованного и награбленного. А к тому еще преподнесть отцу невесты иль ее семье богатый дар.

– Помню, Дмитрий Василич, я-то помню!
– поспешно перебил Иван.- А ты вот помнишь ли, что не далее как вчера мне об сем толковал?

– Не далее?

– Не далее. И незачем повторяться.

– Воля твоя, царевич...

Заглянув в стоящий на столе кувшин, Иван обнаружил, что в нем еще сбитень остался, еле теплый, правда: пергаментный вихрь задул под ним спиртовку. Иван хотел было снова ее разжечь, да раздумал: еще от прошлого колдовства мозоли на пальцах не зажили.

– Отведай-ка лучше сбитня. Разговор-то у нас, я чай, будет долгий, так не грех и подкрепиться.

– Благодарствую, царевич.

Иван с сомнением поглядел на первого министра. Может, все же велеть чего покрепче? Для водки, пожалуй, поздновато. Поразмыслив, он кликнул челядинца:

– Меду нам, да поживей!

Им тотчас подали кувшин меду (Иван величал его "сбитень для взрослых"). Он налил до краев себе и Стрельцину. Царевич в молодые свои лета успел к горячительному привыкнуть - недаром дружбу водил с гвардии капитаном Акимовым, а вот какие откровения последуют от главного управителя после третьей иль четвертой чаши, можно было только гадать.

Достойнейший вояка Акимов имел на сей предмет свои взгляды. К примеру, говаривал он не раз, что, ежели царь перепьет на пиру всю местную знать, а заодно и послов иноземных, тогда и в прочих делах ни перед кем не оплошает. Во мнении капитана Акимова, кубок есть оружье не хуже меча, стрелы иль дружины. С ведома царя-батюшки он обучил Ивана пить столь же изрядно, сколь мечом владеть, поелику то и другое может быть в равной мере опасно иль полезно, смотря по тому, как с этим управляться.

От Акимова узнал Иван, что на каждый стакан водки надобно выпивать воды впятеро, а на каждый кубок вина - втрое. И челядь должна знать, когда поднесть господину воды заместо спиртного, да так, чтоб остальные гости ничего не заподозрили. Но покамест Иван здоровьем был крепок и перепивал всех собутыльников, не соблюдая подобных предосторожностей. Глядя на золотистую жидкость в чаше, чувствуя, как терпкий запах меда щекочет ноздри, он сразу повеселел и даже примирился на время с унылым своим существованием.

– Ну что, нальем глаза-то?
– бросил он вызов главному управителю и залпом осушил чашу.

К немалому его удивленью, Дмитрий Васильевич от него не отстал, хоть и был сорока годами старше. Скажи кто Ивану, что этот старый сморчок столь охоч до горячительного, он бы только в лицо ему рассмеялся. А тут, видя, как седовласый, седобородый старец опрокидывает чашу за чашей и под стол валиться не думает, испытал к нему некоторое уважение.

– Итак,- продолжал Иван, опомнившись,- в старые времена был обычай давать выкуп за невесту. Ныне же, напротив, отцу невесты сундуки отворять приходится, верно?

– То-то и оно! Приданое жениху за невестой дают. А вашему батюшке трижды мошною трясти придется.

– Чертовщина!
– выпалил Иван, позабыв о приличиях.

– Точно так, Ваше Высочество. Хорлов не шибко богат, три дочери....

– ...есть три дочери, никуда не денешься. Иль, может, тебе лучше с батюшкой да с матушкой об сем потолковать?..- В голосе Ивана прорезалась злость не по летам, буйный молодецкий нрав запросился наружу.

– Боже упаси, царевич!
– спохватился Стрельцин.- Родители твои уж высказали мне на сей счет весьма здравые суждения. Но воз и ныне там: из казны три приданых убудет, а прибудет всего одно. Арифметика простая, выгоды никакой. Так и по миру пойти недолго.